– Нет, – ласково ответил Готфрид. – Не вижу. Я вообще нихрена не вижу, Штефан, опять, но это совсем не имеет значения, потому что все же хорошо, правда, зачем нам бояться, и разве кого-то тут мучают какие-то кошмары, все же так хорошо, а когда я закрою глаза – мир не погаснет, только укроется темнотой под веками, укроется темнотой ненаступившей Ночи, укроется…
Готфрид бормотал молитву, накидывая Иде на плечи темно-синее покрывало и приглаживая растрепавшиеся волосы. Он аккуратно расстегнул все ожерелья и браслеты, бросил на пол. Провел ладонью по ее лицу:
– И разве есть иная темнота?.. – спросил он, покосившись на Штефана.
Штефан хотел ему много чего сказать, но прикусил язык. Чудовище у ног Иды таяло, беззвучно распахнув клюв – расползалось клочьями темноты, оставляя россыпь аспидно-черных чешуек и пестрых перьев.
Ида всхлипнула и закрыла глаза. Готфрид успел подхватить ее раньше, чем она начала падать.
– Штефан, помогите мне, пожалуйста, – тихо сказал он. – Надо ее уложить, но я не вижу куда идти.
– Давайте положим ее в ближайшей спальне, а? – Штефан подумал, что ему совершенно не хочется шататься ночью по коридорам, но тут же осекся.
Ему хотелось. Ему было душно и тесно, а еще на нем были очки, и если уж на то пошло – никаких детей и цирков тут не было, а значит, навредить он никому не может. И очки будет носить сам. И что случится плохого, если он запишет какие-то образы, испытает какие-то эмоции и может, когда будут проявлять запись, ему удастся хоть ненадолго перестать чувствовать, как стены давят на виски?
А еще он очень хотел напиться, и эйфория, которую обещали очки, подходила гораздо лучше.
– Вы знаете куда идти? – мрачно спросил он. Чародей с обнимающей его за шею спящей светловолосой женщиной на руках представляли совершенно идиллическое зрелище. Надо только забыть, как и что эта женщина ела утром, и как стояла ночью полуголая и увешанная украшениями, которые стоили как десяток цирков, целая партия фургонов и небольшое вересковое поле.
– Знаю. Теоретически, – усмехнулся Готфрид.
Штефан, поморщившись, поправил свисающий край покрывала Иды. Не хватало еще чтобы чародей об него запнулся и что-нибудь сломал, тогда его точно будет проще пристрелить. Уже не говоря о том, что он мог сломать что-нибудь Иде, и тогда их обоих пристрелит Берта.
Которой нет рядом, когда она так нужна.
– Берта выходит из спальни, когда слышит колокольчик, – задумчиво ответил Готфрид, и Штефан понял, что сказал это вслух. – А Ида заправила колокольчик за пояс…
– И часто вы выходите ее встречать? – спросил Штефан, пораженный неприятно царапнувшей догадкой.
– Второй раз.
– А когда вы в последний раз колдовали?
– Только что. А первый раз вчера, – легко признался Готфрид.
– Вы хотите остаться слепым?!
– Берта права, здесь хорошая энергетика, много еды и нет других причин колдовать – я быстро восстановлюсь, – так же спокойно ответил чародей. – Поверьте, Штефан, это не самое серьезное истощение, с которым мне приходилось сталкиваться… но согласитесь, это весьма, весьма любопытно… – пробормотал он, погладив кончиками пальцев складку покрывала рядом с щекой Иды.
– Сумасшедшая баба? – с неприязнью спросил Штефан.
– Все чародейки сумасшедшие, – с какой-то дикой смесью нежности и презрения сказал Готфрид, и Штефан, вспомнив как Ида смотрела на чародея, решил, что ну нахрен их обоих. – Я просыпаюсь потому что мне тоскливо и страшно, – признался Готфрид. – Менталистов часто путают с эмпатами, но это совершенно разные способы работы, я не… чувствую чужие эмоции. Не читаю мысли. Могу почувствовать только специально и не всегда… Но я чувствую. И просыпаюсь.
– Утром нам обоим нужно попросить у Берты ее снотворные травки, – проворчал Штефан, дергая чародея за рукав, чтобы он не врезался в настенный светильник.
Они шли очень медленно. Готфрид двигался с такой скоростью, что даже если бы он специально захотел упасть, ему пришлось бы постараться. Штефан даже успел подумать, как его до сих пор не прирезали, если оружие он не носит по каким-то там идейным соображениям, а зачаровав трех разбойников тут же ослеп, ослаб и до сих пор с трудом передвигается. Потом вспомнил, как они с Хезер лечили его в Кродграде, и вопрос отпал сам собой.
Самым логичным было забрать у Готфрида Иду и отнести ее самому. Или положить ее в любую пустую спальню. Или положить ее в спальню к Готфриду, чтобы ей утром стало стыдно и она зареклась ходить в эту часть коридора.
Но при мысли о том, чтобы прикасаться к этой женщине, а тем более тащить ее куда-то на руках, Штефан чувствовал только отторжение.
Он толкнул дверь в конце коридора – из замка снаружи свисала связка ключей. Штефан забрал их и обернулся к Готфриду.
– Левее. Порог.
Чародей поднял ногу на мгновение раньше, чем было нужно, и в этот момент Штефан уже знал, что он сейчас упадет. Синий шелк покрывала вздрогнул, и на нем расползлись блики теплого света. Взвизгнул колокольчик. Готфрид неуклюже взмахнул рукой, цепляясь за косяк, а Штефан едва успел придержать Иду и дернуть чародея за воротник, каким-то чудом не уронив фонарь.
