Хезер он нашел в спальне. Она стояла над кучей проводов, тряпок и искусственных цветов и, хмурясь, чертила что-то в записной книжке.
– Разобрала ящик с реквизитом? – спросил он, садясь на край застеленной кровати.
– Ага. Тут паскудно по ночам, хочу украсить, – Хезер кивнула на карниз, с которого уже свисали петли гирлянд.
– Ты что, хочешь навесить лампочек на дом, где на всех дверях написано «не трогайте соль, не говорите с хозяйкой, не ешьте по ночам»?
– Ну мы же трогаем соль и хозяйку, – пожала плечами Хезер, пряча книжку в карман. – Сейчас сделаем как Томас показывал. Тогда больше не будет страшно.
Штефан с тоской оглядел кучу хлама на полу. Остро пахло спиртом и гарью – кажется, разбили пузырек с каким-то реактивом.
Хезер сосредоточенно хмурилась и обводила комнату оценивающим взглядом. Она морщила нос, держала спину прямой и выглядела совершенно уверенной в себе, но Штефан ясно видел, что она растеряна, напугана и совершенно не понимает, что ей делать. Она тоже осталась без работы, без своих зверушек, и даже последнюю крысу задрала кошка. А он, увлекшись собственными страхами и метаниями, огрызался или разглядывал шевелящиеся обои.
Штефан улыбнулся ей и забрал запутанную гирлянду.
– Значит, давай навешивать лампочки.
…
Той ночью Штефан спал так глухо, что сам себе во сне завидовал. Если бы Хезер начала будить его, чтобы послушать про птенцов, Штефан непременно сказал бы, что стишки у Иды дрянь и перформансы полное дерьмо, а вот просыпаться бы не стал, потому что это вовсе не обязательно.
Лампочки гирлянд, которые они с Хезер развесили днем, разбивали темноту на разноцветные пятна. Хезер расставила везде статуэтки и элементы декораций, а Штефан нашел на дне коробки ее старый белый сюртук, в который она завернулась перед сном вместо одеяла. И Штефан спал, уткнувшись носом в бархатный воротник, пропахший нафталином, духами и жженным сахаром. Ему снился дом – настоящий дом. Тряский фургон, полный шорохов и скрипов. В нем никогда не бывало тихо и темно, и никогда не бывало тесно, потому что фургон был лишь тонкой скорлупкой, вокруг которой простирался целый мир – леса и вересковые пустоши, городские улицы, берега рек и подножия холмов. Все, что принадлежало Штефану, пока он не оказался заперт в проклятом темном доме посреди проклятого леса, объятого метелями.
И Томас. Во сне Штефан не видел его, но знал, что он сидит там, за стенкой фургона, на остывающем вереске, за день напившимся солнца. Томас смотрит в высокое синее небо, забрызганное звездами, такое же синее и серебряное, как его выходной камзол. Он улыбается. Он счастлив, и не нужно ему мешать.
И Штефан во сне чувствовал себя почти счастливым.
Когда кто-то начал скрестись в дверь, он только прижал Хезер к себе покрепче и спрятал лицо в ее волосах, погасив мерцание огней. Пускай. Он не хотел покидать звонкий, болезненно счастливый сон.
Шорох и скрип в коридоре становились все отчетливее. А потом раздалось странное, клокочущее шипение, и Штефан больше не мог делать вид, что ничего не слышит.
Он открыл глаза. От отчаяния хотелось распахнуть дверь и стрелять в коридор, пока барабан не опустеет, а потом закрыть дверь и лечь обратно. И может, ему снова приснится Томас, вересковая пустошь и фургон.
Штефан забрал с прикроватной тумбочки револьвер и фонарь. И открыл дверь.
Ида Вижевская стояла в шаге от порога. Ее глаза были широко распахнуты, и мертвые зрачки, не реагирующие на свет, казались двумя сквозными дырами в голубом стекле. На ней был только полупрозрачный черный пеньюар, но вожделение было последним, что Штефан почувствовал бы при виде этой женщины – он смотрел на ее улыбку, перекосившую лицо, на тонкие пальцы, царапающие ключицы, и чувствовал, как что-то ледяное поднимается из желудка к горлу.
Ида скользнула пальцами по вырезу пеньюара, и Штефан рефлекторно поднял фонарь. Только сейчас он заметил, что кроме полупрозрачной тряпки на ней все-таки было что-то еще.
Несколько ожерелий на шее Вижевской откликнулись на слабый желтый свет живым бриллиантовым блеском. Каждое ее запястье обхватывало не меньше десятка браслетов. Тяжелые, вульгарные украшения из белого золота с невпопад разбросанными огромными бриллиантами – баснословно дорогие, вызывающие, какие возили из Сигхи – и изящные замысловатые переплетения цепочек и сапфиров из последних каталогов мастерских кайзерстатского дисъюнгциона.
– Возьмите, господин Надоши, – неожиданно ясно сказала Ида. – Я не потребую обратно.
Он с трудом оторвал взгляд от ее серых, исцарапанных ключиц и горла, пережатого золотыми цепями. Опустил взгляд ниже, скользнув по тусклой черноте оборок пеньюара, едва прикрывающих грудь.
Она протягивала ему сложенные лодочкой ладони. Кажется, Ида успела снять часть украшений – колье из невесомых цепочек с темными рубинами обвивало ее руку до локтя, словно набухший каплями крови порез. Свет фонаря отражался от разноцветных граней камней и застревал в золоте, не давая отвести взгляда.
