Оглянулся – ему померещилось, что кто-то стоит за его спиной и сверлит взглядом затылок. Но коридор был пуст.
Они несколько секунд стояли, напряженно прислушиваясь к темной тишине дома, ожидая скрипа протеза и стука трости.
– Она не проснулась, – наконец прошептал Готфрид, имея ввиду не то Берту, не то Иду.
Штефан облегченно вздохнул. Они не совершали ничего предосудительного, но почему-то ему совсем не хотелось встречаться с Бертой.
Прежде чем идти дальше, он заправил руку Иды обратно под покрывало – слишком белую на фоне темного шелка. Кожа у нее была теплая и гладкая. Штефан ждал, что она будет на ощупь как змеиная чешуя.
– Мы подходим к лестнице, постарайтесь не рухнуть еще и там, – проворчал он, вытирая ладонь о штаны. Хорошо, что Готфрид не видел, как он стирает это случайное прикосновение.
Готфрид кивнул и стал вплотную к перилам. Штефан смотрел на него с тем самым чувством, с которым раньше наблюдал, как воздушные гимнасты репетируют без страховки. На каждой ступеньке он представлял, как чародей падает и ломает шею. Роняет Иду и ломает шею ей. Как он сам ломает Готфриду шею, чтобы не мучиться.
На третий этаж они поднялись быстрее, чем пересекли коридор.
– Впереди две двери. Думаю, нам нужна та, что открыта, – сказал Готфрид. – Вряд ли Ида заперла за собой …
Штефан кивнул, и толкнул ближайшую дверь. Она была заперта, зато вторая поддалась легко и бесшумно.
Из темноты тянуло холодом и травами. Штефан успел удивиться – он был уверен, что хозяйские покои отапливаются лучше гостевых. А потом удивление, мигнув, как лампочка гирлянды, растаяло и забылось – он нащупал выключатель.
Сначала он решил, что ошибся дверью. Это явно была не жилая комната – на стенах висели сотни картин и фотографий, от совсем крошечных, с ладонь, до больших полотен в тяжелых золотых рамках. Под картинами не было видно обоев, а в их расположении не было никакой логики. Здесь были городские пейзажи, леса, озера, море на закате и море в шторм, гроза над полем, поляны в цветах. Фотографии с промышленной выставки в Рингбурге и открытия Колыбели Ализариновой на Альбионе, улицы, которых Штефан не мог узнать, а где-то, кажется, даже мелькнули знакомые фонари Хид-Варош, но он не стал приглядываться. Картины и фотографии не сочетались ни по цвету, ни по стилю, ни по тому, что на них было изображено – Штефан успел разглядеть и модные во Флер вихри цветных пятен, и стилизованные деревья кайзерстатского художника, имени которого он не смог вспомнить, и реалистичные пейзажи. Некоторые картины были совершенно дилетантскими, а пару полотен Штефан оценил бы в половину стоимости украшений, что предлагала ему Ида.
– Что-то не так? – хрипло спросил Готфрид, отвлекая его от разглядывания стен.
– Тут везде картины, – признался Штефан. – Вообще везде.
– Ну, Ида ведь ценитель искусства, – чародей, кажется, не особенно удивился. – Давайте найдем спальню.
Штефан кивнул.
За узкой черной дверью обнаружился будуар – совершенно заурядный, без картин и фотографий. На туалетном столике царил идеальный порядок, только пара банок с кольдкремом стояли на самом краю.
Вторая дверь вела в кабинет. Штефан открыл ее и тут же закрыл – здесь место картин занимали стеллажи с книгами, а прямо напротив двери чернело изрезанными рамами огромное окно с незадернутыми шторами. И Штефан мог поклясться, что слышит, как в это окно что-то бьется.
Наконец он нашел спальню. Поднял фонарь, чтобы найти выключатель, и вдруг понял, что лучше бы они положили Иду прямо в коридоре.
Посреди темной комнаты стояла огромная неразобранная кровать, со слегка примятым синим покрывалом, почти таким же, как то, в которое была завернута Ида. Больше в комнате не было мебели, и ничего синего тоже – здесь картинами и фотографиями было покрыто все. Стены и потолок, закрытые ставни и дверь изнутри. Сотни, если не тысячи картин и фотографий, в рамах и без рам, некоторые вообще прибиты к обоям крошечными гвоздями. Только здесь не было пейзажей – это были портреты. Одно и то же лицо – Астор Вижевский смотрел на него со стен, хмурясь, улыбаясь, скучая, указывая себе за спину. Он курил, пил кофе и пил виски, читал, растерянно смотрел себе под ноги.
Штефан зашел в комнату и поднес фонарь к ближайшей стене. Огромный портрет, написанный тяжелыми масляными красками, в золотой парадной раме, изображал мужа Иды стоящим у кованых перил на смотровой площадке. Под ним пятнами огней растекался город, который невозможно было узнать.
Так портреты не писали – ни один человек не станет неделями ходить на смотровую площадку, ни один художник не возьмет такую монументальную работу на пленер. Загадка решилась быстро – к уголку портрета была пришпилена фотография, с которой рисовали портрет.
Штефан быстро оглядел стены. Большинство портретов в рамах белели уголком фотографии и содержали странные сюжеты. Ида раз за разом заказывала своим протеже-художникам перерисовывать фотографии для посмертных портретов. Судя по разнице стилей Астора Вижевского рисовало не меньше трех десятков разных людей.
