– Полагается читать отходные на языке, на котором говорил человек. Так мы обращаемся к нему в последний раз.
– По нашему обряду можно на любом языке, Спящий разберется.
Вообще-то Штефан не хотел читать никаких отходных. Он хотел отгородиться от этой смерти, хотя бы пока не останется один. Хотел столько делать вид, что ему все равно, сколько это возможно.
А вот Готфрид выглядел расстроенным. Кажется, для него это было важно. Он по крайней мере мог исполнять какой-то долг.
– Какая там у вас отходная? – проворчал он, опускаясь на колени рядом с трупом.
– Унеси за порог половину печалей, зажатых в горсти… – начал Готфрид по-морлисски.
– Забери за порог… э-э-э… полпечали в руке, – поморщился Штефан. В его языке было слишком много условностей для обозначения части чего-то целого, и ничего подходящего для большого и абстрактного слова «печалей».
Он быстро переводил за Готфридом отходную, не стараясь сохранить стихотворное звучание. Потом быстро попросил Спящего о счастливом Сне для Бертока и накрыл тело тяжелым зеленым покрывалом.
– Я вперед пойду, – сказал Штефан, с трудом переворачивая тело и сводя края покрывала. – Вы беритесь за другой край.
Ида молча встала, попыталась стереть красные разводы с коленей – острых и белых – а потом подошла к двери и держала, пока Штефан с Готфридом не спустились на лестницу. Обычные деревянные ступени, вовсе не железные.
Когда Готфрид перешагнул порог, Штефану на мгновение показалось, что Ида сейчас захлопнет дверь. Он уже не видел кухню, только кусок стены с вентиляцией, но знал, что Хезер отмывает стол, по которому рассыпано не меньше десятка ножей, и в ее глазах блестит черный лихой азарт.
Ида подвинула мешок с мукой так, чтобы он не дал двери закрыться и вернулась к недомытой плите.
Холодник был обит листами жести. Ближе ко входу – видимо, здесь было теплее – висели несколько копченых окороков, между которыми гирляндами тянулись колбасы и купаты. У стены, на металлических полках были уложены покрытые инеем куски мяса и холщовые мешочки, в которых, насколько Штефан знал, замораживали овощи. На полу стояли несколько закрытых железных ящиков, между которыми что-то белело.
– Не рядом с продуктами? – фыркнул Штефан, с облегчением опуская труп на лестницу. – Где тут, скажите на милость, «не рядом с продуктами»?!
Он наклонился. На полу были разложены присыпанные мукой железные листы, на которых было разложено что-то похожее на квадратные пирожки.
– Маульташен, – узнал Штефан. – Штука из пресного теста с начинкой из мяса и шпината, варить надо в пиве или бульоне…
– Может, в ящиках есть место? – предположил Готфрид.
Штефан подошел к одному и без особой надежды дернул крышку. Он ожидал что ящик либо окажется запертым, либо в нем уже лежат расчлененные трупы. Но крышка поддалась легко, а ящик был наполнен рыбой – серебристыми тушками, завернутыми в пергамент.
– Полагаю… вот это на полу можно собрать и переложить… куда-нибудь, – предложил Готфрид. – Ящики сдвинуть к стене и… положить… герра Масароша ну вот, допустим, у дверей.
«У нас все хорошо, Томас. Вчера мы перекладывали маульташен, чтобы было куда положить труп – маульташен выше всяких похвал, труп прекрасно готовил – а потом принимали гостей, которые так хотели увидеть фрау Вижевскую, что поперлись к ней через метель». Штефан отчетливо понял, что об этом он писать точно не станет.
…
Уборку они закончили еще до рассвета. Берта забрала все окровавленные вещи и обещала вернуть на следующий день. Разбудила горничных, чтобы наполнили ванны в гостевых и хозяйских покоях.
Кофе им подали в комнату. К кофе – тосты с маслом, сваренные вкрутую яйца и несколько ломтиков темной ветчины. Штефан только усмехнулся – он слышал, как Берта рассказывает собранной внизу прислуге, что герр Массарош напился перед приемом, поскользнулся на лестнице, когда спускался в холодник и свернул себе шею. Он не знал, кого она назначила на место повара, но заранее посочувствовал Иде, которой теперь придется довольствоваться едой попроще.
Впрочем, это его мало волновало. Компрометирующую запись он сделал – очки никак не получалось пристроить к «искусству» – помог Вижевской скрыть убийство и подозревал, что это стоило ему рубашки. Ему было тошно, не хотелось говорить и думать, а где-то под домом на железном полу лежал завернутый в покрывало труп, и его глаза замерзали, как глаза мертвых повстанцев на морлисских улицах.
Хезер не сказала ни слова с тех пор, как они ушли из кухни. Лихорадочный азарт в ее взгляде погас, как только они зашли в спальню. Штефан разлил по стаканам бренди, который взял у Берты, и они с Хезер пили, молча сидя за письменным столом, пока в бутылке не осталась половина.
– Она все равно нас убьет, – глухо сказала Хезер, поднимая стакан. На темной столешнице осталось круглое пятно.
– Не убьет, – уверенно сказал Штефан. – Ей нужны очки, и она не знает, что ими может пользоваться не только она.
– К ней придет кто-то, кто ей дорог, но кого она не может видеть… в другое время.
– В какое другое, Хезер?
