– «Влюблен»… Не думаю, что о Готфриде можно сказать «влюблен», – осторожно сказал Штефан. – Он все-таки уже не мальчик, чтобы влюбляться с первого взгляда. Да и взгляда-то… сейчас он ее рассмотрит получше – и сразу поймет, что ему такое не нужно, – неловко улыбнулся он, сжимая ее ледяные пальцы.
Хезер улыбнулась в ответ, и взгляд у нее наконец-то стал осмысленным.
…
Штефану снился цирк. Ему снился обычный рабочий день, заурядное представление, кажется, по программе, которую они давали в Морлиссе. С ними еще были Пина и Вито, и даже Лора со своими змеями.
Только Томаса не было.
Штефан сидел в зале, на ступеньках, и в лотке у него вместо листовок и кульков со сладостями были навалены пирожные – десятки липких, разноцветных пирожных, истекающих медом, сиропами, жидким шоколадом и вареньем. Он смотрел на сцену, где Несс и Инмар разыгрывали очередную сценку – Инмар жонглировал белоснежными чашками, а Несс то пыталась выхватить одну, то подсунуть ему синюю. Инмару полагалось уворачиваться от синей чашки и не отдавать свои. Штефан с удивлением узнал синюю чашку – такие были в его наборе, том самом, который он пытался продать, когда познакомился с Хезер. Альбионская Альд-лазурь.
Впрочем, это не имело значения.
Дети обычно почти не смеялись над этим номером – зато смеялись взрослые – но в зале стоял хохот и визг. Кажется, взрослые даже пытались осадить детей, а Штефан удивлялся, зачем – это же цирк. В цирке можно все, чего нельзя в школе, театре или музее – смеяться, есть пирожные, пачкать одежду, визжать и топать ногами. Иначе зачем ходить в цирки?
Он смотрел на арену, вдыхал приторный воздух и очень не хотел смотреть по сторонам. Он чувствовал затылком чей-то взгляд и едва ли не впервые жалел, что стал брить волосы – взгляд лип прямо к коже, к черепу. Может, в волосах он бы застрял.
Какие у него были волосы?
Почему-то он не помнил.
– Почему ты лестницу не пошел смотреть, Штефан? – раздался знакомый голос.
Он зажмурился и мотнул головой. Открыл глаза.
Несс подбросила чашку, и Инмар присел на четвереньки, не переставая жонглировать. Чашка упала на натянутую в небольшом люке в арене сетку, спружинила, и Несс поймала ее, укоризненно покачав головой.
– Потому что вертел я твою лестницу, Бен, – угрюмо ответил Штефан. – Я просто хочу уехать.
– Ты приехал не потому, что так захотел, а потому что так было надо, – печально сказал Бен Берг, которого Штефан в последний раз видел на улице в Морлиссе. Тогда Штефан убил жандарма с серебряным левиафаном на мундире, а Бен потом помог ему выбраться из давки у госпиталя.
Если подумать, это было неплохое представление.
– Может, ты приехал потому, что Спящий увидел такой Сон? Может, все это потому, что Спящему пора проснуться?
– Иди в задницу со своими сентенциями, мальчик, – процедил Штефан. – Мне хватает одного проповедника.
– Ты когда-нибудь думал, почему Спящий спит?
– Потому что его затрахали другие настырные Боги, которым что-то было вечно надо? Может, у него была жена со скверным характером и десяток божков-детишек? Или, может, у него тоже был цирк?!
Штефан раздраженно фыркнул и обернулся. Гора пирожных в лотке опасно покачнулась, а на арене часто бились осколки.
Бенджамин Берг сидел на ступеньку выше и улыбался. Штефан смотрел на него и ничего не чувствовал – ни удивления, ни страха. Так и надо было.
Левая половина лица Бена была изуродована выстрелом. На виске зияла черная, сочащаяся кровью дыра. Бен отодвинул рукой слипшиеся от крови светлые кудри с правого виска и показал штанцмарку.
– Дети смеются, – зачем-то сказал Штефан, будто Бен сам не слышал.
– Это очень занимательно, Штефан, как ты думаешь?
– Нет.
– Может, у тебя будет шанс передумать? – Бен подмигнул ему оставшимся глазом, красным, как у Готфрида, когда тот надрывался.
И Штефан проснулся, а дети продолжали смеяться.
…
Он с трудом открыл глаза, позволяя шершавому полумраку спальни проникнуть под веки. Никакого цирка, конечно, не было. И Бенджамина Берга.
Был приторный запах пирожных и детский смех.
Штефан поморщился и растер ладонями виски, словно надеясь, что так разгонит кровь, и ему перестанет мерещиться всякая чушь.
Из-за двери раздалось хихиканье и заговорщицкий шепот, а следом – удаляющийся топот и визгливое кошачье мяуканье. В этот момент Штефан окончательно поверил, что чушь никуда не денется и в доме действительно откуда-то взялись дети.
Часы показывали пять, и судя по тому, как настойчиво вкручивалась в виски головная боль, Штефану не удалось проспать до пяти утра, избежав проклятого приема.
А еще кажется он спал на самом краю кровати, потому что болела еще и шея, а Хезер обнимала его подушку и чему-то счастливо улыбалась во сне. С учетом того, что это под его подушкой лежал револьвер, Штефан сомневался, что Хезер снится, как она завела себе новую крысу или купила еще пару клеток с канарейками.
