– Откуда вы знали, что на простынях тоже кровь? – спросила Хезер, возвращая покрывало.
Берта молчала. Ей явно не хотелось отвечать, и у нее явно не было подготовленной лжи или подходящей на роль лжи правды.
– Иллюзии Иды не отличаются разнообразием, – наконец сказала она. – Спящий не видел Сна, в котором у Иды рождались бы живые дети. Зато… Ида иногда видит сон о том, как рождались… неживые. И… иногда. Иногда от этого страдают простыни и одежда.
Штефан хотел спросить, кто в таком случае сочинил стишок про птенцов, но решил, что это не имеет значения. И так все понятно – имя «Астор» означало «ястреб». Видимо, ястреб и был вышит на его штандарте, на официальном портрете. В птицах Штефан не разбирался, но был почти уверен, что у змеи ястребиная голова. Он много о чем мог бы спросить – почему Ида читает такие стихи, почему она представляет погибшего мужа в виде распадающейся на нитки плешивой змеи, почему вся ее комната увешана портретами, будто она не просто тоскует по мужу, а мучительно им одержима, или мучительно стыдится чего-то, и что за странные отношения были у Иды с какой-то железной лестницей, на которую срочно нужно было посмотреть.
Но он задал другой вопрос – уже в спину Берте. С этим ответом он, пожалуй, сможет придумать ответы на все остальные.
– Как умер господин Вижевский?
– Сгорел, – глухо ответила она, не оборачиваясь. – В доме случился пожар, и мы не успели…
Штефан вспомнил сон, в котором он гладил вбитые в оконные рамы лезвия. Решетки на окнах и запертую дверь.
И вдруг отчетливо понял, что в этом доме нельзя не только отвечать на некоторые вопросы, но и задавать некоторые вопросы лучше не нужно. Что это было – интуиция переговорщика или подсказки от самого дома, пропитанного магией, он не знал, но был благодарен за эти предчувствия и не видел повода к ним не прислушиваться.
…
Им все-таки пришлось спуститься в столовую. Хезер взяла с собой юбку, развесила ее на стуле и сверлила злым взглядом. В этом не было нужды, потому что кровь никуда не делась с их рук и лиц, но ей, видимо, потребовалось еще одно доказательство, что колдовство не спало. Они сидели в темноте, за пустым столом, потому что есть и пить все еще было нельзя.
Штефан слушал, как на кухне гремит кастрюлями Берток Масарош. Наверное, готовился к завтрашнему приему.
Воздух стал густым и липким – запах выпечки, шоколада и перемолотых с бренди цукатов был почти невыносим и неприятно напоминал о родине и ее зимних ярмарках. Штефан разглядывал скатерть и думал, что не так уж важно, когда спать – здесь круглыми сутками творится какая-то чушь.
Но теперь эта чушь открылась ему с новой стороны.
Ида наводила иллюзии спонтанно. Ида была сумасшедшей, и иллюзии у нее получались сумасшедшими. Яркими, тактильными, почти не отличимыми от реальности – и совершенно безопасными. Штефан знал только один способ навредить себе с помощью иллюзии – испугаться. Так случилось с Эженом, так использовали мороки иллюзионисты на войне.
Это означало, что он может нарушать любые запреты. Открывать окна – что он там увидит, кроме очередных иллюзий? – задевать солевые линии, есть и пить по ночам, отвечать на любые вопросы, и даже разговаривать с Идой. Может, она испугается. Может, она проснется или сотворит еще какой-нибудь морок – да какое это имело значение. Правда, пугать Иду ему все же не хотелось, поэтому он решил, что разговаривать с ней в любом случае не будет.
И это открывало ему невероятные возможности. Когда он уедет из Соболиной усадьбы – через неделю или три месяца, не так важно – он увезет не только деньги Иды, но и записи ее кошмаров.
Он вспомнил стопки брошюр в театрах ужасов на Альбионе. Вспомнил, как подсчитывал их примерную выручку. Нелепых восковых кукол, перемазанных неестественно красной бутафорской кровью, неуклюжих актеров в громоздких костюмах оборотней, и их попытки разговаривать сквозь огромные фальшивые зубы.
И даже за такие зрелища люди платили. Платили охотно, много и постоянно.
Что если он привезет им нечто настоящее – змею с птичьей головой, комнату, увешанную портретами и Спящий знает, что еще? Что если Готфрид разберется, как нарезать записи на короткие фрагменты, из которых потом можно будет составить историю? Короткий аттракцион, не требующий реквизита, актеров и листовок, только маленький зал с ареной и сидениями вокруг – жаль, что у очков такая маленькая дальность, но если продавать места от четвертого ряда дешевле… – и пусть он сам не будет бояться, глядя на иллюзии, и будет навязывать свои эмоции и зрителям, но потом-то они обязательно испугаются. Главное, чтобы записи получились короткими и яркими.
Столько лет его работой был смех – почему бы теперь не перейти на страх. Люди хотят бояться не меньше, чем веселиться. И главное, готовы платить.
