– Сегодня двадцать второе декабря, – равнодушно ответила она. – Самая длинная ночь в году.
– И что? Ты веришь в нечисть?
Штефан знал мало сказок. Те, что ему рассказывали в детстве, он забыл вместе со всем, что было до гибели «Пересмешника». А в приюте никому не было дела до сказок, разве что старшие мальчишки пугали младших Серой Простыней, которая может задушить во сне, и Синими Руками, которые тянулись из окон и вырывали глаза тем, кто разговаривал после отбоя.
Но знал, что во всех странах Самая-Темная-Ночь, Пепельная Ночь считается временем разгула нечисти. Вся нечисть ревностно соблюдала сроки и выходила в одно и то же время. Нечисти Штефан ни разу не видел и клюворылую змею считал мороком, пока она не убила повара. Но думать об этом не хотелось. По крайней мере, не сейчас.
– Верю, – пожала плечами Хезер. – Я же гадалка.
– И кто может прийти к Вижевской? Призраков даже в сказках почти не бывает – это же надо придумать, почему человек не до конца перестал сниться Спящему. Так что вряд ли придет ее муж.
– Я не знаю…
– А еще ты говорила, что мы утонем, – напомнил Штефан, разливая бренди. – Знаешь, я бы не отказался – лучше так, чем как Масарош.
– Я… догадываюсь, что здесь происходит, – упрямо продолжала Хезер. – По дому ползает змея, про которую ты говорил. Она убивает тех, кто нарушает правила. Здесь есть правила, за которые она убивает – нельзя есть ночью, нельзя отвечать на вопросы – ты говорил, что она задает вопросы чужим голосом, видимо, поэтому запретили на всякий случай отвечать на все. Наверное, и с Вижевской разговаривать поэтому нельзя. И есть правила, которые помогают защититься – например, не трогать соль. Чтобы не нарушить границу. Ты же знаешь, нечисть не любит соли.
– Соль есть под каждым порогом, но змея как-то пробралась на кухню, – раздраженно сказал Штефан.
– Она ходит за Вижевской. Помнишь, Берта сказала «что ты вообще делала на кухне»? Ида зашла на кухню, и повар либо поздоровался с ней, либо забылся и что-то попробовал. И змея его убила…
– Хезер, таких змей не бывает. Спящему снится много чепухи, но змей с птичьими клювами не бывает.
– Ты говоришь, Спящему снится… а какой он? – вдруг спросила она, глядя мутными глазами в пустой стакан.
– Спящий?
– Да. Готфрид, конечно, засранец с зеркальцем, но другие адепты рисуют своего Бога… Да и Готфрид… он просто пытается убедить себя, что каждый человек – сам себе Бог, но что, если он в чем-то прав?
– Хезер, давай спать, – тяжело вздохнул Штефан, залпом допивая бренди.
– Ты когда-нибудь думал, как выглядит Спящий? – пробормотала она. – Какой Он?.. И где?..
– Спать, – настойчиво повторил он, придерживая ее запястье, чтобы она быстрее допила. – Пошли, кедвешем, нам еще снимать прием. Вот там и посмотрим. Если приползут змеи с клювами или там… с рогами – озолотимся на этой записи.
– Она нас не отпустит, – печально сказала Хезер. – Ида думает, что очками можешь пользоваться только ты. Она хочет запись, но чтобы проявить запись ей нужны или такие же очки, или ты – чтобы смотреть ее раз за разом. Все равно не отпустит… убьет, если сделать очки. Не выпустит, если не сделать, чтобы смотреть запись…
Штефан медленно сжал пустой стакан. Стекло противно потеплело. Эта мысль ему в голову не приходила. Или он старательно ее гнал.
– Ида – обычная женщина, – наконец сказал он. – Худая и больная. А Берта – калека. Вся прислуга здесь сторонняя…
– А те, кто живет не в доме? – прошептала Хезер. – В домике для прислуги? Садовник, дворник – тот ужасный мужик с бородой, помнишь? – и скотник?
– Хезер…
– Нас убьют, – всхлипнула она. – У них ключи от всех комнат, у них… лучше бы мы правда утонули, Штефан…
– Не лучше, – отрезал он. – Ложись. Я придвину к двери секретер. Положу под подушку револьвер. Что тебе еще сказать, чтобы ты успокоилась? Ладно, твои карты ни разу не ошибались, так?
– Да…
– И ты видела, что мы утонем. Вместе с Вижевской, так? Не захлебнемся, а именно утонем?
– Да…
– Вот давай и дождемся, пока в доме появится какая-нибудь подходящая по глубине емкость. Нет, серьезно, ты видела их ванны? В них же утонуть можно только если встать у бортика и сунуть башку в воду!..
– Давай их убьем, – во взгляде Хезер вновь зажегся азарт, только на этот раз – безумный и колючий азарт Идущих. – На дверях не написали, что нельзя убивать хозяйку! Давай убьем их и скажем, что они поскользнулись на лестнице! Прислуга иностранная. Весной они вернутся в свои дома, а мы… куда-нибудь. К Томасу! Нас даже местные власти преследовать не будут, а если соберутся – мы будем далеко и у нас… общее гражданство, Штефан, не хочу я никого убивать!
Она опустила голову на скрещенные руки и зарыдала. Это были пьяные, нервные и злые слезы. Такие, что нельзя остановить или залить алкоголем.
Штефан молча гладил ее по спине и ждал, пока слезы кончатся. Наконец, она подняла глаза, и в них больше не было азарта и безумия.
– Понадобится – убьем, – сказал он. – Не собираюсь умирать, и тебе не дам. А еще у нас есть Готфрид. Но не думаю, что до этого дойдет.
– Готфрид влюблен в Иду, – процедила Хезер, приглаживая волосы.
