Штефан некстати вспомнил своего коллегу с Континента, владеющего самым успешным цирком уродов. Томас ни за что бы на такое не согласился, хотя Штефан когда-то пытался объяснить ему, что этим людям тоже нужна хоть какая-то работа. Впрочем, работать с таким материалом он сам не хотел – все же это было слишком далеко от атмосферы, которую создавал Томас. И теперь Штефан может не унижать людей и не мучить животных, выдавая их за диковинных монстров. У него будут настоящие монстры. И прибыли, настоящие прибыли. Больше не придется беспокоиться о будущем, он поможет Томасу, построит для себя и Хезер дом, откроет в банке счет…
Примерно на этом мечты заканчивались, потому что при выполнении этих условий жизнь казалась Штефану практически удавшейся. И всего-то нужно было следить за Идой и ее безобидными иллюзиями. Еще и получать за это деньги.
И будущее внезапно засияло новыми красками. Штефан почувствовал, как сознание начинает искриться совершенно неожиданной надеждой. Он так давно отвык на что-то надеяться, а не предугадывать, не вытаскивать это искрящееся чувство из столбиков цифр и вороха чеков и счетов. Но теперь он, впервые за много лет, нашел путь, на котором, кажется, вовсе не было препятствий. В конце концов, однажды полоса неудач должна была закончиться, и вместо мертвого цирка «Вереск» должно было родиться что-то новое. Лучшее.
Более совершенное. Более прибыльное.
Раздался приглушенный хруст.
Штефан понял, что что-то не так за секунду до того, как с кухни донесся неожиданный горестный возглас Берты:
– Ида, ну еб твою мать!
«Да, Ида, ну еб твою мать», – мысленно согласился Штефан, вставая из-за стола.
В столовой было тихо. Не слышалось грохота кастрюль и стука скалки, только масло продолжало шипеть.
Он помнил путь на кухню. Хезер и Готфрид молча шли за ним, и Штефан успел заметить, что руки у него и Хезер совершенно чистые.
– … наняла тебе огромный штат! Выбирай кого хочешь, Ида – горничных! Лакеев! Скотников, второго батлера…
Штефан только сейчас вспомнил, что не видел батлера с тех пор, как он поехал встречать Иду, и что про него говорили «надо забрать».
– … да хоть своих клоунов, но нет, тебе! Тебе, Ида, понадобился повар! Перед приемом! Что ты вообще делала на кухне ночью?!
Он остановился у дверей. Вот теперь, пожалуй, ему впервые за ночь было по-настоящему страшно – Берта была в бешенстве. А она и спокойная его пугала.
Ида что-то отвечала – невнятно и виновато. Кажется, теперь с ней можно было разговаривать.
Готфрид, которого какая-то там Берта явно не волновала, толкнул дверь и первым зашел на кухню. Раздался восхищенный вздох, и Штефан окончательно понял, что ничего хорошего там не увидит.
Кухня впечатляла – горели все лампы. Работали все печи, и в воздухе висел прозрачный сладкий дым. На огромном столе были разложены заготовки для пирожных, коржи для тортов и марципановые украшения. Между ними были расставлены миски с кремами, банки с вареньем и доски с нарезанными фруктами.
И все это было залито кровью. Кровь была на столе и на стенах, она забрызгала белоснежные коржи и каплями алела в розовом креме.
Сначала Штефан решил, что Ида когда-то порезалась на кухне, и теперь ей снится об этом преувеличенный кошмар. Но потом он увидел Бертока.
Повар лежал на спине, подломив левую ногу и раскинув руки, словно пытался обнять потолок. От горла до паха тянулась уродливая рана, которую нельзя было даже назвать разрезом – скорее, она напоминала разлом, ощерившийся розовыми осколками ребер и черными комками внутренностей. Белый поварской китель стал черно-красным, только рукава каким-то невероятным образом остались чистыми.
Ида стояла над трупом, подобрав подол рубашки и горестно кривила губы.
У нее были чистые руки. Чистые кружевные манжеты и почти не забрызганная кровью рубашка. Нигде не было видно и орудия убийства. Впрочем, Штефан и не представлял, что искать, и как и чем эта хрупкая женщина могла совершить нечто настолько чудовищное.
Берта стояла, тяжело опираясь на трость. Ее побелевшие губы были сжаты, а глаза зло прищурены. В тишине слышалось только шипение масла на плите и тяжелое дыхание Берты.
– Что же, – благожелательно сказал Готфрид. – Полагаю, нам со Штефаном нужно поставить труп у плиты?
– Зачем? – с ненавистью спросила Берта.
– А вы видите хоть одну причину, почему мертвый повар должен переставать готовить?
Молчание затягивалось. Оно повисло, тяжелое и липкое. Никто не двигался, только Готфрид протянул руку и выключил плиту. Из кастрюли с кипящим маслом уже начал сочиться черный дым.
А потом Хезер фыркнула, села на ближайший стул, скинула домашние туфли и принялась стягивать чулки. Штефан смотрел на нее, и ему было грустно. В этом проклятом доме все женщины сходили с ума.
