Штефан сделал глубокий вдох, метнул злой взгляд на пресс-папье, а потом закрыл глаза.
– Хорошо. Давайте руку.
И мир вздрогнул. Вспыхнул, закружился, а потом взорвался цветом.
За те мгновения, что стены стекали к его ногам вязким радужным свечением, Штефан успел порадоваться, что догадался отсмотреть запись. И что его сейчас не видит даже чародей.
…
Сухой холодный воздух библиотеки казался отвратительным, как трупная вонь. Даже в окопах Гунхэго, в грязи, полной разлагающихся трупов, стремительно превращающихся в грязь дышалось легче, чем в этой комнате, полной запахов полироли для мебели, бумаги, воска и холодного угля.
Он почувствовал, как Готфрид медленно убрал руку, и вспомнил, что собирался сделать что-то, как только запись кончится. Что-то такое сделать ради этих людей, на кой-то ляд существующих в этом мире. Людей, которые понятия не имеют о том, какой прекрасной делает жизнь единственная удачная запись.
«Еще! Еще!» – билось в сознании унизительное, животное желание.
Он нащупал прохладное стекло бутылки у кресла – отвратительное прохладное стекло, внутри отвратительный теплый виски, яд, который только зря мутит сознание и не дает ни искры того пламени, что только что горело в его сознании.
Штефан пил, почти как чародей перед приемом – не отрываясь от бутылки, как воду. И убеждал себя, что в этой бутылке, в этом пойле, которое сейчас казалось ему смесью воды и спирта, настоянного на деревяшке, и кроется причина, по которой мир вдруг стал таким прекрасным.
Он слышал, так лечат морфинистов в клиниках Кайзерстата – делают из них алкоголиков. А потом лечат алкоголизм. Штефан сомневался в этом методе, но одно знал совершенно точно – он не хочет зависимости от очков. Не хочет искать способы сделать хорошую запись ради короткой эйфории, которой эта камера награждает.
Что бы ему ни мерещилось перед приемом, он не сможет быть как Томас – и не хочет становиться таким, как был Виндлишгрец. Достаточно в этой истории мертвых детей и тех, кто превращает их смерть в шоу, для себя или для других. Пусть Готфрид что угодно говорит о радости творца, созерцающего воплощение своих замыслов – Штефан не творец. Он антрепренер. Считает деньги и нанимает людей – ничего не создает. И вертел он такие творения.
Эти мысли были скользкими и зыбкими, словно мыльные пузыри, которые Томас пускал над залом в конце детских представлений. Радужные, но гибнущие в считанные секунды. От воздуха, от прикосновения – лопаются, исчезают, не оставив ни следа.
«Нужно найти еще один… сюжет, – забилось в сознании малодушное желание. – Пойти поискать лестницу? Железную лестницу, наверняка там есть что-то по-настоящему ценное, по-настоящему…»
Он опустил руку и медленно поставил бутылку на пол.
– Какое же все-таки дерьмо, – хрипло сообщил он Готфриду, чувствуя, как накатывает апатия. И желание выпить еще – кажется, обман сработал. Сознание металось и готово было принять любой вектор, лишь бы найти путь обратно – к краскам, эйфории и настоящим чувствам – но все неотвратимее затягивалось плотной ряской апатии.
Все это обман. Виски – обман, и весь мир – обман.
«Но лестница-то точно ведет к чему-то интересному. Железная лестница, красный коридор в левом флигеле…»
Готфрид, пожав плечами, подвинул очки и положил ладонь ему на лоб. В переносицу ударила знакомая электрическая вспышка чародейского внушения.
«Лест…»
Несколько секунд Штефан пытался понять, где он, что происходит, и чего ему так мучительно не хватает. А потом понял – тоски. Не осталось и следа тяги к яркому миру, эйфории от удачной записи, только опьянение и звенящая растерянность – как после опиумных капель с абсентом.
– То есть так можно было? – спросил он, пытаясь уцепиться хоть за одну эмоцию. Все были блеклыми и скользкими.
Чародея он по-прежнему не видел и не мог прочитать подсказку по его лицу. Штефан был почти готов просто сложить очки и уйти, как вдруг вспомнил, что должен чувствовать.
– То есть так можно было?! – рявкнул он, поднимаясь с кресла. Игла выскользнула, зло оцарапав кожу, и трубка распрямилась, оставив на его рукаве тонкий красный след – словно очки раздраженно мотнули хвостом.
Готфрид смотрел равнодушно. Штефан только сейчас заметил, что чародей выглядит едва ли не хуже, чем когда был слеп, только шарф оставался все таким же белоснежным.
– Мы ведь исследуем эту вещь, – заметил Готфрид. – Как иначе узнать, как она работает? Не злитесь, Штефан. Вообще-то я действительно не мог вам помочь – мне на это понадобилось бы слишком много сил. А здесь хотя бы есть Узел…
Злиться было не на кого – он сам требовал от чародея экспериментов с очками.
Но в этот момент, впервые за долгое время, Штефан вспомнил, почему еще в кайзерстатском порту не хотел нанимать Готфрида. И почему с первой встречи хотел проткнуть его гарпуном.
– Господа?..
Берта стояла на пороге – носки ее туфель почти касались полоски соли, а трость упиралась в край ковра. Словно Берта не хотела заходить в библиотеку.
– Я точно помню, что запирал дверь, – рассеянно сказал Готфрид, потирая переносицу.
