– У меня есть ключи. И впредь прошу не закрывать двери в общих помещениях, – холодно ответила Берта. – Вас просит к себе Ида.
Штефан переглянулся с Готфридом и пожал плечами. Он не планировал снова надевать очки, но такой уж сегодня был день.
Очень, очень хреновый день.
…
Ида ждала их в комнате с пейзажами. Она сидела в кресле в углу и пустым взглядом смотрела в стену – может, разглядывала пруд с кувшинками, может – ночной порт, полный призраков кораблей, а может вовсе не видела картин, только вихрь цветных пятен.
– Я хочу посмотреть запись, – хрипло сказала она.
Штефану было почти жаль Иду. Ее недавний истеричный кураж растаял, забрав с собой все живые морщинки с ее лица и звон предвкушения из голоса. Она выглядела злой и уставшей – и только.
– Готфрид? Вы ведь готовы? – раздраженно спросил он замершего на пороге чародея.
Штефану вовсе не хотелось снова смотреть проклятую запись. Он смутно помнил, как пытался эстетствовать, разглядывая мед, и теперь это казалось неуместным.
– Конечно, – сипло ответил Готфрид.
Он смотрел на Иду, и взгляд его был совсем не тем, что тогда, в коридоре. Ни следа нежности или влечения – если бы Хезер видела, точно не боялась бы, что чародей станет на сторону Иды, потому что влюбился.
– Вы не хотите сначала рассказать о приеме? – спросил Готфрид.
– Нет, – тихо ответила Ида. – Только посмотреть запись. Если вы… не хотите помочь, господину Надоши поможет Берта.
Штефан хотел сгладить конфликт – в конце концов, он столько лет только этим и занимался – но встретил потемневший взгляд чародея.
Именно поэтому, из-за таких, чтоб их, взглядов, он и не хотел нанимать Готфрида – боевого мага, политического преступника и служителя, чей Бог жег города, которые не открывали Ему ворот.
– Господин Рэнди, – тихо сказала Берта и положила руку чародею на плечо. – Не стоит.
– Готфрид, давайте покажем госпоже Вижевской запись, – сказал Штефан, встав с кресла. Он порадовался, что Хезер осталась на кухне.
Готфрид молчал. Штефан смотрел на бесстрастное лицо Иды, на преисполненное сочувствия лицо Берты и на усмехающегося чародея, и думал, как его вообще угораздило, и кто из этих троих опаснее.
Он ставил на Готфрида.
В воздухе отчетливо пахло маслом, полиролью и воском. А еще антипожарной пропиткой – ее химические, навязчивые ноты, острые и терпкие, как кровь левиафана, разлитая по палубе, тревожили и мутили сознание. Запах сгущался, в нем слышались дым, валящий из разлома на палубе, машинное масло и кровь.
А потом все изменилось. Душный запах опасности и химии сменился другим – холодным и чистым, неуместным в темной комнате, полной картин. Пахло лесом – листьями, вымытыми дождем, сырой травой и живой, звенящей водой в реке.
Штефан мотнул головой. Запах не уходил. К нему добавился шелест – где-то ветер путался в кронах деревьев, тревожил тонкие ветви.
Штефан медленно опустился в кресло. Ему снова показалось, что пол растекается, а стены тают, только теперь за ними не было наркотически-яркого мира, только комната и золотое сияние, струящееся с одного из пейзажей.
Морок погас так же плавно, как и появился. Сначала потускнело и рассеялось сияние, потеплел и растаял запах леса, сменившись колкостью пропитки. Последним ушел звук, и за мгновение до того, как в библиотеке наступила тишина, Штефану почудился далекий, растерянный голос.
«Ида?..»
Он не сразу узнал его – трудно узнать голос, которым ты один раз говорил во сне. Но у Штефана была хорошая память на лица и голоса.
– Конечно. Давайте покажем запись, – глухо сказал чародей, и Штефан заметил, как разжимаются его пальцы.
А еще заметил взгляд Берты, полный материнского сострадания. Штефан вдруг подумал, что именно так смотрела темная ипостась Бога Готфрида – та, что оплакивает души грешников в Вечной Ночи.
…
В тот вечер они посмотрели запись четыре раза подряд. Горничная принесла огромный медный кофейник, который опустел за неполные два часа. Под конец Штефан глотал остывший кофе как лекарство, хотя понимал, что эта дрянь отчетливо горчит. Берта подсунула ему пузырек с густой прозрачной жидкостью. Штефан узнал тонизирующий концентрат, который пили артисты перед поздними выступлениями, только в этот пузырек добавили что-то еще. Судя по тому мягкому и долгому действию – какой-то дурман, но Штефан не был против.
Четыре раза он смотрел, как размывается фон, а яркость и четкость сохраняет только мед, темный и густой. Как льется кровь с перерезанного горла, пачкает белую козлиную шерсть. Как с шорохом подола сгущается тень, обретая очертания змея.
Смотрел в лица чужих детей, старался ничего не чувствовать и ни о чем не думать, потому что его чувства не имели значения, и потому что все за него сыграла Берта.
Четыре хрустальных балетных перезвона, четыре змея, четыре встречи на пороге.
Двенадцать опустевших мисок, двенадцать испачканных чашек.
Несколько приторно-горьких часов за столом, уставленном десертами.
