Дым под масками полностью

Зашуршали юбки, застучали шаги по паркету – от кресла к двери, от двери к креслу.

– Ничего, – покладисто ответил Готфрид. – Так расскажи мне. Ты прекрасно знаешь, цели у меня исключительно… эгоистичные.

– Что ты чувствуешь? – в голосе Иды послышался дрожащий, жадный интерес. – Что ты чувствуешь… когда не можешь колдовать?

– Вот как, – усмехнулся Готфрид. – Нет уж, давай говорить честно. Я тебе правду – и ты мне. Правду, Ида.

– Хорошо, – равнодушно сказала она.

– Не про себя. Про своего мужа.

– Я не буду говорить о своем муже.

– А по-моему это самое важное в этой истории. Почему на окнах были лезвия?

– Тебе снилось, да? – хмыкнула она.

Штефан снова почувствовал, как Хезер сжала пальцы на его запястье. Он рассказывал чародею о своих снах. Но совершенно не хотел, чтобы он рассказывал о них Иде. Вспомнил, что Хезер в тот же день приснилось, как она ползла куда-то, а ее пытались оттащить.

– Снилось, – ответил Готфрид. – Я видел такое, Ида. Астор тоже колдовал, верно?

– Он болел, – отрезала она. – Когда ему становилось плохо, он приезжал сюда, к Берте, и она его лечила. Он… да, он вбивал лезвия в оконные рамы. Ему мерещилось, что кто-то пытается влезть в комнату. Велел поставить на свое окно решетки. Берта была против, но потом… он мог сам себе навредить. Она согласилась…

– Берта была против? Это все-таки ее дом?

– Откуда ты знаешь?

– У вас на заборе собачьи черепа, Ида. Собак, которых вывели предки Берты, по ее же словам.

– Берта сказала, что ты тоже сумасшедший, – вдруг сказала Ида. – Что ты преступник, и на войне тебя прозвали Крысоловом. Почему?

Несколько бесконечных минут в библиотеке сгущалась тишина. Тускнели угли в камине, дрожали нити и перья.

А потом Штефан почувствовал, как мир плывет, размывается и теряет очертания.

Чтобы в следующую секунду обрести новые.

Кадр 1. Дубль 1. Золотая гора

Перед ним дрожало догорающее в камине пламя. Даже тусклый свет казался слишком ярким, впивался в глаза и полосовал сознание. И обивка подлокотников под пальцами казалась скользкой, и мир дрожал, крошился и ускользал, но Готфрид продолжал смотреть в огонь.

Перед тем как идти спать он уничтожит эту запись. Как и все, что делал раньше.

Потому что и в этой записи он не смог увидеть лица, не смог вспомнить имена – только глаза, стеклянные глаза. И единственное имя.

Альма. Альма Флегг.

У нее были черные волосы, шрам на левой щеке и серые глаза. Пустой, замерзший взгляд.

Не всегда замерзший.

Не всегда пустой.

Кадр 1. Дубль 2. Золотая гора

Этот день он помнил отчетливо, стоило лишь немного усилить память легким колдовством. Готфрид любил вспоминать этот день. Любил, потому что он принес облегчение. Любил, потому что тогда так и не смог насладиться той смертью, выпив ее до дна. Любил, потому что других воспоминаний не мог выцарапать из себя никаким колдовством.

Четыре раскаленные точки в липкой синей темноте там, внизу. Две рядом, две по бокам. Рельсы, натянутые словно нотный стан, на который нанизали вагоны – прохлада, стягивающая виски. И одна точка, совсем маленькая, закованная в ледяное спокойствие. В ней, ближе к левом краю, пульсировал черный прокол страха.

Готфрид лежал на ледяной крыше, раскинув руки. Когда он открывал глаза – видел серо-лиловое небо, нависающее над лицом. Когда закрывал – чувствовал, как боль запускает в глазницы тонкие ледяные пальцы.