Дайк Варнау, человек в лиловом мундире с серебряным шитьем. Дирижабли, слишком быстро поднимающиеся в воздух, слишком быстро сгорающие над ущельем, вместе с раненой чародейкой. В Морлиссе много чародеев. От Морлисской Сотни осталось шестьдесят три человека, и за каждую смерть Альбион, спонсирующий участие Морлисса в войне, платит столько, что хватит выучить десяток новых чародеев.
Готфрида не было рядом, когда был отдан приказ. Не было рядом, когда Альма поднимала дирижабли над ущельем, и когда другой чародей, имени которого Готфрид теперь не помнил, поджег их. Три дирижабля, которые было слишком дорого ремонтировать и чародейку, которую было слишком дорого лечить.
Что под горой?
Полная огня пропасть и улыбающиеся люди со стеклянными взглядами.
Вот они замирают на краю. Оборачиваются, машут Готфриду, кланяются, а потом шагают вниз. Одинаковые движения, четкие, легкие, одинаковые лица и одинаково пустые глаза.
Готфрид не помнил, что чувствовал в этот момент. Людей помнил, а себя – нет, будто его вовсе не существовало.
И ущелье, это только кажется, что ущелье, а на самом деле – пропасть, бездонная, вылизанная подземным огнем пропасть, пасть, жадно распахнутая так широко, что уже не может сомкнуться, даже когда в нее падают люди. Одни за другим, шестьдесят три человека. И растекается, полнится золотая река, становится водопадом, который потом застынет в золотую гору, сотню золотых гор, скребущих вершинами небо.
До него потом доходили слухи. Говорили, у него было белое лицо и черные глаза, говорили он стоял неподвижно, только перебирал пальцами, играя на невидимой флейте. Люди – крыски из сказки, им нет разницы, тонуть или гореть.
Шестьдесят три человека смотрели, как Альма поднимала дирижабли.
Шестьдесят три человека – и Дайк Варнау.
Монетка со звоном прокатилась по склону.
И золотая гора уместилась в ладонях.
…
Мир снова обрел очертания. Кружилась голова, в горле застрял комок тошноты, а перед глазами плясали черные точки.
Хезер начала медленно опускаться на пол. Штефан не стал мешать. Он сам бесшумно опустился на колени, прижал ее голову к своему плечу и закрыл глаза.
Он впервые был зрителем, а не носил очки сам. Смотреть оказалось легче, чем показывать, но все, что показывал Готфрид было спутанным и извращенным колдовством.
Штефан услышал, как Ида что-то говорит Готфриду – тихо, сбивчиво. Но ее слова рассыпались, словно бусинки с порванной нитки, и он не стал прислушиваться. Не стал думать, что только что увидел.
У него еще будет время. Пока он слушал дыхание Хезер, гладил ее по волосам, растворяя следы морока живым прикосновением.
Когда он открыл глаза, оба кресла были пусты. Змея тоже исчезла, оставив на темном паркете пару пестрых перьев.
Кадр 2. Ветер в траве. Дубль 9. Удаленная запись
