Для чародеев не бывает другого пути. Готфрид всегда знал это. С того самого момента, когда впервые понял, что люди вокруг добры только к нему, и делают все, что он хочет, не потому, что они так уж любезны. И не потому, что он такой милый мальчик, которому невозможно отказать.
Вернее, именно потому, что он такой милый мальчик.
Которому невозможно отказать.
Большинство юных чародеев боялись своей силы. Она просыпалась, внезапная и разрушительная, всегда только разрушительная. От ее пробуждения лопались трубы в домах, загорались поля, а цветы на подоконниках и в палисадниках покрывались черной плесенью.
Кто-то шел в Центры Регистрации добровольно. Кого-то за руку тащили родители и опекуны, а кто-то прятался, пока его не находили по яркому следу вспышек силы, потрескавшимся камням мостовых, выбитым окнам и мертвым птицам.
Готфрид пришел сам. Один. В тот свинцово-осенний день он стоял на пороге Центра Регистрации, сжимая в похолодевших пальцах документы в жестких обложках и чувствовал, как шершавое прикосновение удостоверений проникает под кожу. Растекается, вытесняет что-то будущее, очень важное, но пока – и теперь уже никогда – не ведомое.
И был рад, что не успел узнать, чего лишается.
Теперь он узнал.
Узнал, когда впервые увидел, как колышется трава на пустыре в безветренный день. Он видел темные пятна травы, дрожащие искры потревоженных светлячков, но интересовало его совсем другое: натянутые нити силы, вздрагивающие, серебристые – совершенное плетение, словно начерченная на картине разметочная сетка. Он проследил, где нити были чуть толще, и только тогда нашел того, кто вызвал ветер, поймав его в тускло блестящие ячейки с яркими бусинами Узлов.
Готфрид не мог разглядеть женщину на краю пустыря, но видел угрюмый черный кокон тумана вокруг нее. И лиловые вспышки раздражения – словно молнии в грозовых тучах.
