– Бог, в которого я верю… – начал Готфрид, но осекся. Он находил в религии все больше утешения, все больше ответов на собственные вопросы. У него в кармане лежал портрет Белого, заказанный у модного кайзерстатского художника. На портрете был изображен мужчина в сером мундире, с белым овалом вместо лица. Вокруг – золотой и красный орнамент.
Но сейчас этот портрет не мог прийти на помощь. Он ничего не сказал бы – ни что каждый, даже Бог, на самом деле не свободен, ни что нам не дано видеть Его лицо, зато мы можем видеть то, что он создал – красное и золотое, прекрасное в своей сути. Пусть и изуродованное людьми.
Альма так и не сказала, как именно получила то ранение. Она вообще мало говорила о своих шрамах, хотя Готфрид нашел их немало – ожоги, порезы, следы воспалений и химии. «Я была в плену, меня пытали», – равнодушно говорила она. Может, врала, а может, просто хотела хранить свои тайны даже от него. И он не спрашивал, потому что свобода врать и хранить тайны – одна из немногих оставшихся у них свобод. Начальство все равно знает о тебе все. И Готфрид мог бы узнать.
Мог бы.
Но так никогда и не узнал.
– Смотри, – наконец сказал он.
Достал из мешка, лежащего в ногах, небольшое мутное зеркальце, перед которым брился по утрам.
Альма взяла его, но не стала заглядывать. Под серой нежностью и зеленым покоем начала распускаться желтая тоска.
– Это – мой новый портрет. Моя вера позволяет давать Богу любое лицо, какое захочет сам служитель.
– И ты хочешь дать ему свое лицо? – слабо улыбнулась она.
– В моем зеркале – мой Бог. А в твоем – твой. Знаешь, чему еще учит моя вера?
– Чему же?
– Бог может быть только прекрасен. Он должен быть прекрасен той красотой, которую понимает сам адепт, поэтому мы и заказываем разные портреты. То, что ты видишь в своем зеркале – тоже мой Бог.
– Лучше бы ты накладывал морок, – прошептала она. – А можешь сделать человека невидимым?
– Смотря для скольких людей.
– Спрячь меня. – Слова застревали в коже осиными жалами. – Это я сегодня разожгла пожар. Мы с Барни Уилисом разожгли. Его были искры, а мой – ветер. Я устала. Мне тошно.
– Мы все устали. Нужно спать…
– Завтра мне опять придется что-нибудь поджечь… Или поднять очередной дырявый дирижабль…
– Тебя никто не видит, – прошептал он, и слова запутались в ее коротких темных волосах. – Никто никогда не увидит. И ты совершенно свободна. Можешь идти куда хочешь, делать, что хочешь и ничего больше никогда не поджигать.
– Свободна?..
– Конечно, – уверенно соврал Готфрид.
