Ветер стихает – Альма зажимает горло ладонью. Воротник рассечен, из-под пальцев течет частая чернота.
А глаза у нее все еще усталые. Но вокруг нее сгущается золотое сияние – надежда.
Она надеется, что все закончится.
"У нас осталось несколько секунд".
Кадр 7. Обмани меня. Дубль 1 – единственный. Удаленная запись
Его наконец-то пустили в госпиталь. Альма не может говорить, горло закрыто противовоспалительной и противоотечной повязкой, но Готфрид видит, как собирается нежность в темные, густые облака, когда она его видит. Как сквозь нее все чаще просвечивает желтая обреченная тоска.
Это все, что она может ему сказать.
Но он словно слышит все, что она не сказала.
«Обмани меня» – и он обманывает. Внушает, что нет никакой боли, говорит, что все будет хорошо. Что ей дали увольнение. Что ему тоже дали увольнение. Вслух говорит, что они смогут сбежать, что он обо всем договорился, что нашел человека, который совсем снимет блоки, и что если они не смогут жить без крови – поедут на Альбион, где повсюду туман и все ходят в масках, и никто не узнает их лиц. И станут убивать людей, и никто их не найдет. Он захлебывается этой ложью и не беспокоится, что кто-то может услышать.
Утешительницам в Колыбелях Спящего позволено говорить все, чтобы облегчить страдания умирающего. Ему никто не откажет в праве лгать.
Не посмеет.
В серой нежности расплывается багровая обреченность.
«Вечно».
«В зер-ка-ле».
Дирижабли поднимутся над ущельем уже завтра.
В зер-ка-ле.
Кадр 104. Дубль 1
– Как умер господин Вижевский?
– Сгорел, – ответила Берта. – В доме случился пожар, и мы не успели…
Готфрид не смотрел на Берту. Он сидел с закрытыми глазами и думал об Иде. Ее черном, сочащемся безумием разломе, о боли, которая облаком тянется за этой женщиной, и мертвых голубых глазах.
Думал, что разлом Берты словно сшит стальными нитями – он впервые видел такое колдовство. Эта женщина действительно умела лечить. Но не могла вылечить Иду, потому что ее муж сгорел заживо, запертый в комнате с решетками на окнах, решетками, которые он сам и поставил.
Не могла вылечить его, Готфрида, потому что Альма сгорела заживо в одном из дирижаблей, который сама подняла в воздух.
Астор Вижевский наверняка любил этот дом. Это чувствовалось в его следах, которые Готфрид находил там, куда другие не умели смотреть – в отголосках снов, тоске птичьего взгляда и мелодии гардарского балета.
Альма любила свои дирижабли. Наверняка у того, в котором она сгорела, даже было какое-нибудь глупое имя. «Малыш», а может, «Толстяк».
