Вообще-то он хотел спать. Слишком сильно хотел спать, но у Альмы были холодные руки и хриплый голос, а черный разлом на ее груди сквозил обреченной тоской. Готфрида это злило – проклятая чернота каждый день получала литры крови. Альма сегодня жгла деревню и наверняка смеялась – она всегда смеялась, раздувая чужой огонь – а эта проклятая трещина, жадная чародейская метка все не давала ей покоя. Чем больше жертв ей приносили, тем глубже она становилась.
Если бы чародеев оставили в покое, если бы у них с Альмой мог быть дом где-нибудь в лесу. Дом, вокруг которого всегда бродит ветер. Дом, в котором всегда горит иллюзорный свет.
Если бы не нужно было никого убивать.
– Тогда я останусь с тобой.
У нее холодные руки, а губы дрожат, будто она готова заплакать. У нее больные глаза, и холод в груди, а Готфрид вовсе не эмпат, но чувствует его, как свой собственный, чувствует эту жадную ледяную пустоту.
И не может наполнить. Даже не может найти дно.
Он чувствует что Альма стоит на краю. Чувствует, что она все слабее сжимает его руки, и что когда она в следующий раз будет безумно хохотать, и когда в следующий раз ветер вокруг нее будет носить чужие искры, поднимать дирижабль, а может и наполнять чужие паруса – трещина наконец разойдется.
И у нее вовсе не будет дна.
– Давай сбежим, – почти неслышно прошептал он. – Я знаю, кто может ослабить блоки. Я… может, мы выберемся.
– Говорят, это пытка. Мы все равно не сможем не колдовать… – Ее пальцы у нее на плече вздрогнули и застыли.
– Я сделаю так, что ты никогда не будешь чувствовать этой боли.
– Сделай, чтобы я не чувствовала ее сейчас.
– Для этого надо уснуть. Если я буду внушать тебе сейчас – тебе будет плохо.
– Ты не сможешь снять боль от блоков.
– Для тебя – смогу. Эту боль я точно смогу снять.
– Значит, тебе будет больнее.
– Это неважно.
Альма молчала, и Готфрид знал, что она думает. Он не в первый раз предлагал ей побег, и каждый раз она честно думала об этом. Иногда Готфриду казалось, что он хотел бы знать, что она представляет, но сейчас он был рад, что не читает мысли.
Он бы не справился. Не выдержал бы.
Впрочем, он догадывался о ее мыслях. Чувствовал их, серые и лиловые, ворочающиеся в подсвеченной золотом черноте.
Она тоже думала о доме, свете и ветре. Думала, что жизнь в вечном бегстве и вечной боли – невысокая цена.
В черноте становилось все больше золота.
Может, никто никогда не придет за ними, не приставит к затылку ледяное дуло, в котором прячется такая же голодная темнота как та, что живет в груди.
