А может, их найдут. И убьют. На месте, или привезут в Соллоухайм, в столицу. Будут пытать, а потом повесят на главной площади, но все закончится в тот момент, когда распахнется провал на эшафоте. Или раньше – если они успеют покончить с собой.
И это тоже не высокая, вовсе не высокая цена.
Золото надежды мутит серость нежности. Готфрид не знал, что думает о нем Альма, но знал, что думает о ней. Что она из тех, кто не ломается и не гнется, а взрывается осколками, как каленое стекло, на прощание ранив всех, кто будет стоять рядом.
Об этом, и еще о том, что он не знает, что делать, когда потеряет ее. А он потеряет – Альма умрет раньше, он точно это знал. Чародейки жили меньше. Быстрее сходили с ума, сдаваясь лиловым вспышкам.
И когда Альма умрет, не останется ничего. Он может обмануть кого угодно, но не может обмануть себя.
В тот момент, когда Альма умрет, он тоже узнает, что бывает, когда сдаешься чародейскому безумию. Потому что остальное разлом уже поглотил.
Готфрид почти не помнил родителей, только что его отец был военным и что это он научил слову «долг». Из-за него Готфрид тогда пришел в Регистрационный Центр. Из-за него столько лет убеждал себя в том, что он патриот, а душа все же бессмертна.
Что осталось?
Альма. Вера. И почти погасшее золото надежды.
Он смотрел, как золото гаснет в серости, и как в серости все чаще сверкают лиловые и серебряные вспышки.
Разлом звал. Набухшая чужой кровью чародейская суть протестовала, душила, забивала глаза и горло.
Она не хотела мира.
Поэтому немногие сбегали – прежде всего цепь для любого чародея – сам чародей.
– Альма…
– Не могу, – всхлипнула она. – Не могу я! Заставил бы меня, ты же можешь, почему ты меня не заставишь!
Он молчал. Не нужно было ничего говорить – губы у нее стали горячими, а руки нежными, и пальцы перестали дрожать. И одеяло уже не нужно было, чтобы согреться, и тесная палатка больше не мешала.
– Я люби-и-ить тебя буду… – шептала Альма. – Вечно. В зеркале. В зер-ка-ле…
И трещина подернулась серым пеплом.
Той ночью Готфриду удалось поверить, что все будет хорошо. Внушить это Альме, когда она наконец уснула, и он смог, положив пальцы ей на виски, скармливать трещине сны, в которых не было войн, пожаров и чародейского проклятья.
Дорогие воспоминания. Самые дорогие, ярко горящие безо всяких очков.
Кадр 5. Ветер стихает. Дубль 1 – единственный. Удаленная запись
Красное на сером становится черным. Блестит, распускается, словно ширится трещина, обнажая черную изломанную душу.
