– Знаешь, Штефан, далеко-далеко за горами есть огромное поле, такое, его мать, огромное, что можно скакать по нему неделю. И в самом центре этого поля вырыта огромная яма…
– Не надо, я понял…
– Она такая огромная, что обходить ее пришлось бы два дня…
– Хезер, ради всего святого, я все понимаю!
– И такая глубокая, что если в нее прыгнуть – будешь лететь три дня. И в эту яму двадцать лет ходили срать все кони, все люди и все собаки со всех таборов … – Хезер говорила, и каждое слово впечатывала в ладонь и растирала указательным пальцем, словно мошку.
Штефан глубоко вздохнул и остановился. Хезер редко вспоминала занудные ругательства Идущих, но если вспоминала – проще было дослушать. Обычно это значило, что она действительно в бешенстве. По крайней мере на этот раз в качестве метафоры была избрана не лошадь, которую имели кони, люди и собаки со всех таборов.
– … на самом дне этой ямы, Штефан, я видела этот дом, эту змею и эти правила, а под всем этим я видела твои советы!
– Ладно, а как ты хочешь?
Он быстро оглянулся. В коридоре было тихо, но это не значило, что их не слушают. Змея он не видел, но стоило отвернуться, как за спиной раздавался монотонный шорох.
Штефан сжал запястье Хезер и потянул ее к спальне, жестом попросив помолчать. Но закрыв дверь, проверив ставни и замки, Штефан понял: чувство, что за ними следят, никуда не делось.
Он прижался спиной к двери, словно пытаясь ее удержать, и мрачно посмотрел на Хезер.
– Ты слышал – Готфрид за нее. Ты видел – у Готфрида еще и совесть, горы золотые и прочее дерьмо. Он же нас с тобой и прирежет, заберет проклятые очки, и они с Идой будут по очереди дрочить себе голову – Ида станет прием смотреть, а Готфрид – как мужика того убивал. Хорошая прелюдия, главное не под портретами трахаться потом.
Он сел на порог и прислонился затылком к двери. Хезер мерила комнату вязнущими в ковре шагами и раздраженно теребила кружевной ворот рубашки.
– И что ты предлагаешь? – спросил Штефан, когда заметил, что шаги ее стали медленнее, а пальцы на кружеве замерли.
– Пойдем во флигель.
– Что?..
– Пойдем во флигель, – настойчиво повторила она. – Найдем там красный коридор. Я вспомнила. Я знаю эту сказку.
– Хезер…
– Я знаю много обрядов, – тихо сказала она. – У Идущих… ты знаешь, Идущие мало придумывают и много собирают. Сказки, которые они рассказывают, обряды, в которые верят… они собирают, как драгоценности. Все блестящее и яркое. И я знаю эти сказки. Соль – потому что нечисть не может пересечь такую границу… Лезвия в окнах – это тоже обряд. Человек, который их вбивал, верил, что напоенный его кровью металл защитит от монстра.
– От какого монстра, Хезер? – тоскливо спросил Штефан. – От того, который только что нажаловался нам на Иду?
– Нет. Я уверена, что здесь есть
– Может хватит одного?
– Не смейся! Я знаю эту сказку, – упрямо повторила она. – Мужчина женился на дочери старой чародейки-травницы. Она тоже была чародейкой, боевой. Разбила его армию, а потом вышла за него замуж.
– Это больше про Готфрида, – заметил Штефан. – Правда это он всех… – он замолчал, вспомнив воздушное колкое торжество и людей со стеклянными глазами.
– Подожди, я не думаю, что мы попали в сказку. Слушай дальше. И он приехал в ее дом. Чародейка сказала, что он может ходить в любые комнаты, но не должен спускаться в подвал…
Замолчала. Растеряно оглянулась, словно ждала, что Штефан – или кто-то невидимый – над ней посмеется.
Хезер плохо рассказывала сказки. Даже не называла имен героев, только имя монстра вспомнила. Но Штефана это устраивало – сказки у Идущих были еще многословнее ругательств.
Она одернула рукава и продолжила:
– Однажды она уехала. На войну, а он остался дома. И ему стало любопытно, что прячет от него жена. Он нашел ключ, открыл дверь и увидел… – она глубоко вздохнула и с вызовом закончила: – Мулло. Стокера.
Штефан молча смотрел на нее снизу вверх. Раньше его раздражали дремучие суеверия Хезер, которые лезли из нее в самый неподходящий момент, но теперь, когда их загнал в библиотеку птицеголовый змей, спорить стало бесполезно.
