Он вернулся в дом и закрыл дверь. Зашел в столовую, забрал со стола все льняные салфетки. Поднялся в спальню и вытащил из шкафа ящик с реквизитом.
– Даже хорошо, что нет револьвера, – мрачно сказал он Готфриду, разрывая салфетку на полоски. – Выстрелы бы всех перебудили. Когда надо – нет никаких метелей, в доме тихо, как у мертвеца в заднице.
– Берта услышит, как вы рвете салфетки, даже если спит в соседнем доме, – усмехнулся Готфрид, разрывая вторую салфетку.
– Очень жаль ее салфетки.
Хезер оставила три облезлые деревянные биты для жонглирования, полые, шуршащие крошечными шариками, которые были насыпаны внутрь для баланса. Штефан нашел моток проволоки и начал обматывать льняными тряпками толстую часть биты.
Можно было поискать что-то более подходящее, но биты попались под руку, к тому же их пропитывали особым составом от возгорания.
А еще Штефану почему-то было спокойнее от того, что мертвая антреприза продолжает помогать ему.
– Думаете, они испугаются? – спросил Готфрид, повторяя за ним. Штефан пожал плечами. Обмотал проволокой два слоя тряпок и начал наматывать третий.
– Вижевский считал, что испугаются.
– Он вам снился?
– Снился. Я был Вижевским. Хезер, наверное, Бертой. А вы? Я слышал, вы еще на первое утро сказали, что вам плохо спалось.
– Я не знаю, кем был, – бесстрастно ответил Готфрид. – Мне снятся двери.
– Двери?..
– Коридор и тысячи запертых дверей, из-под которых сочится свет.
– Ну и хер на двери, из-под которых сочится свет, – проворчал Штефан, открывая бутылку густой, резко пахнущей жидкости. – Сетна как-то замешал горючку из керосина, клея и разведенного мыла. Горела эта дрянь так высоко, что чуть купол нам не сожгла, – с нежностью сказал он, обливая импровизированный факел. Вообще-то нужно было поискать сосуд, в который можно было окунуть и подождать, пока жидкость впитается, но Штефану не нужно было, чтобы горело долго. – А из чего эту сделал – понятия не имею, но надеюсь полыхнет не хуже.
Готфрид молча смотрел, как тяжелые капли падают на паркет.
Закончив, Штефан уже на ходу надел очки, кое-как пропустив иглу под рукавом. Не из-за эйфории, нет. Почему-то ему казалось важным сделать эту запись. Увековечить чужой секрет. Задокументировать, каким бы он ни был. Дать ему другую, внешнюю жизнь.
Эйфория была ни при чем. Да. Ни при чем.
Ида так много говорила о взгляде через чужие глаза – пусть смотрит на свои тайны его глазами.
Если это кровь Хезер на полу. Если с Хезер что-нибудь случилось.
Штефан додумывал эту мысль уже спускаясь по лестнице. Если – то что? Подожжет дом? С сумасшедшей Идой, одноногой пожилой Бертой, которая считала его хорошим человеком, милой девушкой Изой, и еще десятками безликих слуг и котов?
И всеми призраками, которые забрали у него Хезер.
Штефан почувствовал, как где-то под землей – или под тонкой пленкой морской воды – разворачивает тугие кольца змей. У него длинные желтые иглы вместо зубов, серебристый гребень и рассеченные зрачком серебристые глаза.
Он поднимает тяжелую голову. Он раскрывает пасть.
Штефан улыбался, поднося спичку к факелу. Пламя жадно вгрызлось в потемневший лен.
Змей поднимается над бортом.
Змей не в море. И не в левом флигеле. Не в нашивках морлисских жандармов. Этот змей – в его, Штефана, сознании. Всегда там был. И всегда будет.
Собаки не испугались. Штефан смотрел в полные зеленого огня глазницы и чувствовал нарастающий азарт.
– Это вы, Готфрид? – весело спросил он, не оборачиваясь. Знал, что чародей стоит у него за спиной, вытянув факел, смешной и аляписто-неуместный в длинной руке. Этого было достаточно.
Собаки стояли неподвижно. Двенадцать мертвых псов в снежной темноте.
– Нет, Штефан, вы без меня сдурели, – непроницаемо ответил чародей. Но Штефан чувствовал в его обычной непроницаемости фальшь.
Штефан первым спустился с крыльца. Во второй руке он сжимал липкую рукоятку бутыли, наполовину полной горючего.
Стоило ему сделать шаг на черный снег, как ближайшая собака ожила. С тихим хрустом подобралась, наклонила голову. Штефан почти видел, как морщится ее нос и прижимаются короткие уши. Только прижиматься было нечему, и рычать собаке тоже было нечем.
Она бросилась, когда он сделал второй шаг. Короткий хруст суставов – и ни звука больше в черной тишине.
Факел только мазнул по оскаленному черепу, словно перечеркнув его. Но этого неожиданно оказалось достаточно – собака вильнула вбок, в темноту.
Штефан сделал третий шаг, и остальные псы сделали шаг вместе с ним.
– Мы так до утра пятиться будем, – тихо сказал Готфрид.
– Не будем. Бегите к флигелю, открывайте двери.
Штефан не стал дожидаться, пока чародей ответит – плеснул горючее на снег широким полукругом. Он успел заметить, как чародей обернулся и неловко взмахнул рукой на бегу – и пламя занялось черное, с редкими алыми искрами.
Он слышал редкие щелчки в пламени, и монотонный скрип за ним. Если бы собаки могли скулить или лаять – было бы легче. Но во дворе было тихо, только слышался хруст снега под ботинками Готфрида.
