Он почти с удовольствием смотрел, как с лица чародея исчезает растерянность. Как заостряются его черты, как дежурное благодушное выражение словно пытается, но никак не может прилипнуть к коже.
– Идем, – коротко сказал Готфрид.
– Есть револьвер? Мой сперли.
Готфрид молча открыл ящик стола и коротко резюмировал:
– Мой тоже.
Он нагнулся и вытащил из-под кровати раскрытый саквояж.
– И запасной. И нож. И запасной нож. Ага!.. А, нет, их тоже сперли.
– Вы же не пользуетесь оружием, – усмехнулся Штефан. Он успел проверить все тайники – оружия не было. Даже отравленная шпилька исчезла, впрочем, Штефан надеялся, что она осталась у Хезер.
– Не пользуюсь, – легко согласился Готфрид. – Может, я вообще против насилия.
Штефан прекрасно помнил отвращение Готфрида к насилию, и с каким отвращением он раз за разом пересматривал сцену убийства Дайка Варнау. Наверняка чародей тоже хохотал, когда пытал людей – так же, как Альма Флегг, когда поджигала. Не зря они друг друга поняли с первого взгляда.
Но это не имело значения, потому что Штефан с Хезер тоже поняли друг друга с первого взгляда.
Готфрид вышел в коридор. Опустился на колени, погладил испачканные половицы.
– Это настоящая кровь, – хрипло сказал он.
– Можете сказать, чья? – без особой надежды спросил Штефан.
– Я чародей, а не гематолог. Но посмотрите, какие странные следы…
Чародей зашел в спальню и встал у стола Штефана. Задумчиво посмотрел в коридор.
– Когда тащат человека в крови – следы другие, – сказал он. – Такие были бы, если бы тащили человека, разрубленного пополам, а это я нахожу… маловероятным.
– Может, это змея?.. – Штефан успел поймать за хвост юркого червячка паники, который бросился в его сознание от последних слов чародея.
– Нет, она не ползает прямо. И следы теряются вот тут, смотрите!
Готфрид вышел из спальни, прошел вдоль следа к лестнице и показал на чистые ступени.
– Куда ее… куда дели того, кого тащили? – спросил он. – Нет следов ни на стенах, ни на потолке. На ступенях…
– Змей говорил, что нужно искать железную лестницу в левом флигеле, – мрачно сообщил Штефан. – Идем.
– Змей с вами говорил? – в глазах Готфрида зажглось знакомое любопытство, и Штефану нестерпимо захотелось спустить его с лестницы.
– Идем, – мрачно повторил он. – Зайдем на кухню и пойдем в левый флигель.
– Зачем? Хотите нарушить правила?
– Думаете, с кухни тоже украли все ножи? – раздраженно ответил Штефан.
Но кухня была заперта. Змей, открывающий замки, куда-то делся, а Готфрид только виновато развел руками:
– Простой замок я бы открыл, но здесь… к тому же если я сберегу силы, буду полезнее ножа. Вы уверены, что не хотите разбудить Берту?
Штефан позволил себе несколько секунд раздумий. У Берты были ключи от всех дверей. И Берта, пожалуй, тоже была хорошим человеком.
Но это и ее тайна была в левом флигеле. И она наверняка не хотела ею делиться.
– Нет. Пойдем вдвоем.
Дверь, ведущая к переходу в левый флигель, была не просто заперта – Готфрид сказал, что ее запечатали чарами, которые он будет распутывать до утра, а потом ляжет на этом пороге и умрет. Штефана такой вариант не устраивал, и он не раздумывая потащил чародея в холл.
– А если та дверь тоже закрыта? – попытался остановить его Готфрид.
– Разобьем окно. В коридор во флигель ведет одна дверь, и мы не можем ее открыть. По крыше мы тоже не доберемся.
– А если там ставни и тоже изнутри?
– Готфрид, вашу мать, вы не поднимете ставни?!
– Я что, должен убедить их, что они очень хотят открыться?! – возмутился чародей.
– Тогда начинайте убеждать дворника, что он хочет сделать подкоп!
Штефану было некогда играть в эти игры. Готфрид сказал, что мог бы открыть замок – ну вот пусть и открывает ставни. В конце концов, их можно выбить. А когда они окажутся там, во флигеле, пусть просыпается кто угодно.
Воздух был холодным, густым и звонким, как вода в горной реке. И черным, словно мазут – никакой бриллиантовой роскоши рассыпанных в сугробах искр, только темные силуэты и равнодушное небо над снегом.
Штефан успел спуститься с крыльца, когда понял, что совершенно забыл, почему не собирался выходить из дома по ночам.
Собаки больше не заглядывали в окна. Они стояли полукругом у крыльца, и зеленые блики таяли на снегу. Штефан видел далекую вязь зеленых огоньков. Отсюда не было видно забор, но он ясно представлял, как черепа, насаженные на пики, повернулись и теперь смотрят не в черный лес, а прямо на него.
– И пройти вы мне не дадите, – резюмировал он.
Собачьи кости казались серыми в непроницаемой темноте. У Штефана за спиной золотился газовый свет, четкая граница на черном снегу – тот мир принадлежит людям и монстрам, а этот – только монстрам.
Готфрид молча стоял рядом, растирая ладони шерстяной тряпкой.
– Вы вроде умеете договариваться со зверушками? Или скажите, что это воображаемые зверушки, и мы пойдем.
– Это настоящие собаки. Мертвые. Меня не слушаются, – тихо сказал Готфрид, гладя воздух кончиками пальцев. – Они нас не пропустят.
– Это настоящие мертвые собаки? – уточнил Штефан, и, дождавшись кивка Готфрида, развернулся к дому: – Ну и хрен с ними.
