Никто их не держал. Штефан днем составил все бумаги, они с Идой очень мило побеседовали, обсудили его жалование и даже премиальные. Запись с мертвым поваром осталась у Иды, так же как и несколько бумаг о неразглашении.
Ему даже казалось, что Ида была рада, что они уезжают. Она неожиданно повторила просьбу Берты – собираться потише. Штефан так и не понял, кого она хотела обмануть, но это уже не имело значения.
В полночь ожили узоры на обоях.
Штефан проверил соль полчаса назад.
Нити потянулись из стен, обвили дверные косяки и стали медленно выплетать паутину в проеме.
Хезер сидела на кровати и неотрывно смотрела, как на двери сгущается чернота, в которой пестрели ястребиные перья.
Штефан не говорил ни слова. Пусть змей катится подальше со своей лестницей и флигелем – утром он исчезнет и они исчезнут тоже.
Томасу наконец-то отправят деньги. Штефан надеялся, что он смог вылечить Тесс.
Все будет хорошо.
Хо-ро-шо.
Будут вересковые поля. Новый фургон и новая антреприза.
Утром.
Змей говорил, что во флигель они должны идти добровольно, а добровольно он туда не пойдет. Монстру явно удалось убедить Хезер – подслушанными разговорами, разладом с Готфридом, изматывающими ужасами, творящимися в доме.
Но теперь стало не нужно туда идти. Теперь дом потерял всякое значение, теперь ничто не имело значения – только станция.
А за станцией – вереск.
Хезер встала с кровати и пересела к нему на колени. Все еще молча, словно слова могли разрушить какое-то колдовство.
Штефан обнял ее, не отрывая взгляда от сгущающихся нитей.
И в этот момент почему-то стало отчаянно тоскливо – будто Сон о нем не оборвался, а превратился в муторный кошмар.
И еще от чего-то отчаянно стыдно. Будто он собирался сделать что-то неправильное и непоправимое.
Мир вздрогнул и поплыл перед глазами – всего на несколько секунд.
А когда Штефан открыл глаза, Хезер рядом с ним не было. Не было револьвера на столе и нитей на дверях.
Только дым сочился между досок паркета, да широкая полоска крови тянулась в темноту коридора.
Удивительное было чувство – серое и безгласное. Не осталось ничего. Ни будущего вереска, ни нынешних темных стен, ни колдовской мути в голове – только цель, простая и понятная. А под ней, где-то глубоко – бездонная чернота.
Если он не найдет Хезер. Если не найдет Хезер живой – все потеряет значение. Дрогнула мысль о Томасе, дрогнула – и тут же погасла. Томас спасал мать, а Штефан не спас ни Вито, ни Готфрида с его золотыми горами, ни Эжена, ни Энни, ни антрепризу. Если он не спасет и Хезер, все потеряет значение.
И Томас поймет. Примет его решение.
Почему-то Штефан был уверен, что Томас поймет.
Только думать об этом решении Штефан не собирался. Он стоял перед закрытой дверью и искал по карманам подходящую отмычку. Проклятый чародей не то дрых, не то обжимался где-то с Идой, и на тактичный стук не отвечал. Штефан стучал бы не тактично, но не хотел разбудить никого, кроме чародея.
Может, стоило пойти к Берте. Она не желала им зла, но Штефан понятия не имел, где ее спальня, и как далеко распространяется нежелание фрау Блой причинять им зло.
В темноте блеснули золотом птичьи глаза.
– А, и ты тут, – мрачно сказал Штефан, глядя, как медленно собираются в змея тонкие нити, тянущиеся из стен. – Я твою башку в бочке шнапса буду по ярмаркам возить и детишкам показывать.
Змей только щелкнул клювом и склонил голову набок. Одна из нитей протянулась мимо пальцев Штефана в замочную скважину. Раздался щелчок, и что-то черное тонкой струйкой потекло из-под дверной ручки.
– Это тебя не спасет. – Штефан толкнул дверь.
В спальне Готфрида он не был ни разу, и понятия не имел, как чародей успел ее загадить. Кажется, Иду он очаровывал только чтобы Берта разрешила ему таскать в спальню книги – они были повсюду. Между стопками книг на столе пенилась мятая бумага. Темные переплеты почти целиком скрыли ковер. Сам чародей одетым спал на неразобранной кровати. На столе стояла недопитая бутылка виски.
Штефан пожал плечами, взял бутылку и наклонил ее над лицом чародея.
– Да вы совсем охренели, – просипел Готфрид, пытаясь прикрыть лицо рукой. – Какого вам…
– Хезер пропала, – Штефан не собирался расшаркиваться. – Весь коридор в крови. Скажешь мне, настоящая кровь или нет, а потом мы пойдем ее искать.
Готфрид сел на край кровати и вытер лицо рукавом.
– Хезер… – вид у чародея был совершенно безумный. Потерянный и почти виноватый, словно он собирался отказаться – впрочем, скорее всего он, спросонья и похмелья, просто не понимал, чего от него хотят.
А может, он и правда сомневался. Когда Готфрид отказывался ехать, взгляд у него был дурной – мечтательный, затуманенный. И сейчас от него отчетливо пахло перегаром и сладкими духами.
Штефан не готов был ждать, пока Готфрид придет в себя и щадить его чувства не собирался.
– Какая-то дрянь меня заколдовала, а когда я очухался – Хезер не было, – с готовностью пояснил он. – Давай на этот раз сделаем как полагается и посадим дирижабль до того, как загорится.
