– У всех есть секреты, – он снял со шприца иглу и приладил ее к трубке. – Стерильно. Давайте руку. И, если не трудно, сядьте на пол, не уверен, что могу стоять…
Штефан хотел было сказать Готфриду, что не нужно колдовать, что ему нужен живой чародей, и им еще выступать.
Подумал обо всем этом и промолчал. Потому что Готфрид поманил его тайной, оттуда, из детства, с тонущего «Пересмешника». А перед этой тайной Штефан был бессилен. Он сел на пол, надел очки, закрепил ремни. Позволил игле неожиданно мягко скользнуть в вену, а потом позволил Готфриду положить себе на затылок ледяную ладонь.
Сначала ничего не происходило. Они сидели в темноте, слушали, как тикают часы и ждали какого-то чуда. А потом Штефан почувствовал, как в животе завязывается ледяной узел. Как он распускает щупальца, забивает горло, давит на глаза. Штефан хотел отстраниться, но Готфрид неожиданно удержал его. И до того, как вытащить из руки трубку и рывком встать, Штефан почувствовал, что никуда вставать он не хочет. И не может.
Потому что тело не слушается. Потому что ему очень холодно, глаза жгут никак не проливающиеся слезы, человек, сидящий рядом, уже умер, и скоро не останется тепла во всем этом огромном, свинцовом море. Он беспомощен, напуган и скоро умрет.
А потом комнату медленно затопил особенный свет, какой бывает только в открытом море, ничем не сдержанный, отражающийся от волн. И Штефан увидел, как с пола поднимаются матросы – живые, в чистых мундирах – а из каюты поднимаются родители. Мама в любимой зеленой шляпке. Отец близоруко щурится, потому что опять забыл очки.
«Вы умерли! – билось где-то в глубине взрослое сознание. – Умерли, не может быть, не бывает!»
Волны мерно покачивают корабль, ветер бьет в белоснежные экраны парусов.
Штефан не почувствовал, как ладонь Готфрида соскользнула с его затылка. Просто картинка в один момент погасла, а вместе с ней – детское сознание. Взрослый, насквозь промокший Штефан сидел на полу в темной комнате, очки казались вбитыми в лицо, и никто не говорил ни слова. Он глотал теплый воздух – с привкусом домашней пыли и нагретой чугунной печи, и никак не мог поверить в то, что сейчас произошло.
Наконец он снял очки. Глаза болели, сердце стучало нехорошо – прерывисто и неритмично. Хезер сидела в углу, бледная, заплаканная, с растекшейся по щекам тушью, и беззвучно шевелила губами.
– Что ты видела? – прошептал Штефан. Прокашлялся – слова застряли в горле, как горсть сухих крошек. – Что ты видела?!
– Не видела, – тихо сказала она. – Не видела, я… была, Штефан! Была… это ты? О Спящий, Штефан, это был ты?!
Он мотнул головой, отрицая очевидное. Хезер его знала полжизни. Видела его пьяным, беспомощным, отравившимся. После войны. После двух месяцев ледяной, грязной тюрьмы в Сигхи. Они пережили бродяжничество и без счета болезней и невзгод. Но открыться настолько – пустить кого-то буквально бродить в закоулках своей души Штефан не мог.
«Хезер – мог бы, – вдруг подумал он и понял, что это правда. – Но этому…»
Он обернулся. Готфрид сидел неподвижно и смотрел в центр комнаты застывшими глазами.
– Готфрид? Готфрид?! Твою мать! Хезер, включи свет!
– Я видел… Штефан, это же… – прошептал он.
Хезер решительно отодвинула Штефана, подошла к Готфриду и неожиданно порывисто обняла, запустив руки за лацканы сюртука.
– Парш-ш-шивый колдун! – разъяренно прошипела она, отстранившись. – Бес-с-смертные! Глупые!
Она показала Штефану мокрые красные руки.
– Помоги мне. Подними его, – командовала Хезер, стягивая с запястья кружевной манжет и завязывая им волосы. – Сам-то стоять можешь?!
Он мог, хоть и не без труда. Готфрид пробормотал, что сам все сделает, и потерял сознание. Штефан, отплевываясь и ругаясь, приподнял его, и Хезер торопливо стянула с чародея сюртук, бросила на пол и кивнула – клади.
Черная рубашка Готфрида глянцево блестела в мутном красноватом свете. Хезер, закатав рукава, принялась торопливо расстегивать пуговицы.
– Снега мне принеси, и внизу, под стойкой корзина, накрытая белой тряпкой – тащи сюда.
Штефан кивнул. Спустился, нашел чистое ведро в кладовке, вышел во двор. Снега было сколько угодно – он валил частыми, крупными хлопьями с черного неба, сглаживал очертания сугробов. Штефан плотно набил снегом ведро, забрал из-за стойки стопку чистых полотенец, немного повозился с корзиной – она была не там, где сказала Хезер, видимо, ее задвинули под шкаф. Подумав, он прихватил с собой кувшин воды и графин водки. Их он сунул в ведро, потому что корзина была тяжелой и с неудобной ручкой.
В комнате Хезер ползала на коленях вокруг не приходящего в себя чародея и бормотала проклятья.
– И что с ним?
– Ножом пырнули, – процедила она, забирая у него полотенца и срывая покрывало с корзины. – Вот таким, – она показала указательный палец. – Тут, говорят, с такими даже дети ходят.
– Помочь тебе?
– Держи его… на всякий случай. У них есть настойка, какое счастье, парш-ш-шивый колдун!.. – бормотала она, сосредоточенно обрабатывая рану.
