Штефан положил голову чародея себе на колени и держал его за руки, про себя умоляя не умирать.
Ему нельзя было умирать. Только не сейчас, вместе с приоткрывшейся тайной – где Штефану искать другого чародея? И сможет ли он доверить еще кому-то увидеть свою внезапно ожившую память? Нет уж, пусть живет этот случайный свидетель.
– Утро… или пусть будет… стены… серые стены… – прохрипел Готфрид, отзываясь на его мысли.
Утром, кажется, адепты называли свое посмертие. Те, кто верил в Спящего исчезали бесследно, как оборвавшийся сон, а живые бессильно повторяли «и да приснится он Спящему в следующем Сне». А если Готфрид так боялся смерти, что не хотел исчезать бесследно?
Штефан помнил войну в Гунхэго. С тех пор он тоже не хотел исчезать бесследно.
– Он колол себе антибиотики, – зло бросила Хезер, прерывая поток его мыслей. – Только я не пойму, зачем? Рана свежая.
– Задели что-нибудь?
– Нет, дилетанты, – презрительно фыркнула она. – Ну-ка приподними его, да не так же!
Она методично забинтовала рану – четко, по-военному, как учил Томас. Минимум бинтов, минимум движений, переходить к следующему. Штефан тоже умел обрабатывать раны, но у него была тяжелая рука, к тому же у Хезер всегда получалось лучше.
– Открой ему рот, – попросила она, набирая в пипетку темные капли. – Надеюсь, он тебе не нужен на репетициях, потому что следующие сутки от него не будет толку. Вот молодец, вот умничка, – заворковала она, закапывая настойку. – Сюртук жалко, весь в крови извозили… Сходишь за его тряпками? Давай переоденем, перетащим на кровать, а сами в его комнату пойдем?
Штефан кивнул. Рыться в вещах чародея не хотелось, но оставлять его в залитой кровью рубашке казалось неправильным.
Готфрид сумку тоже не разбирал. Комната выглядела нежилой – постель, застеленная как по линейке, ни чашки на столе, ни брошенного на спинке стула пиджака.
Штефан быстро нашел рубашку, стараясь не приглядываться к содержимому сумки. Заметил только пачку писем, поморщился – наверняка какие-нибудь послания повстанцев. Томас тоже вечно такие возил.
Когда он зашел, Хезер оттирала руки остатками снега.
Он помог ей перетащить чародея на кровать. Готфрид оказался легче, чем Штефан ожидал – видимо, у чародея были птичьи кости. По крайней мере истощенным он не выглядел.
– Да его об колено можно поломать, – недовольно проворчал он.
– Проснется – заставим жрать, – решительно сказала Хезер. – Что же он все норовит окочуриться? Всей работы – котиков показывать и цветочки растить.
– Ему больно, – признался Штефан. – Он нелегально колдует, у него стоят блоки.
– Тогда совсем дурак, – пожала плечами она. – Утром попрошу хозяина врача вызвать, я вроде помню как по-гардарски «врач». Пошли отсюда.
Они погасили свет и перешли в соседнюю комнату. Она была еще меньше и совсем темная, освещенная маленьким фонарем над кроватью.
– Штефан, мне страшно, – вдруг равнодушно сказала Хезер. Она сняла верхнее платье и чулки, и стояла у окна босиком, распуская шнуровку на рубашке. – Это нехорошо, что мы сегодня видели.
– Почему?
Его тошнило от слабости, у него все еще колотилось сердце, но где-то в глубине души рос дурной восторг – то, что случилось, было чудом. Если только это можно повторить. Показывать другие картины…
Но восторг тут же спотыкался о невидимую преграду. Становился разочарованием и отступал шорохом прибоя – Штефан не был готов так обнажаться. К тому же он не был ни художником, ни творцом. Он умел договариваться и вести бухгалтерию. Ему нравился азарт поиска новых людей и жар переговоров, нравилось побеждать. Нравилось чувствовать, как этот красивый и яркий цирковой механизм работает потому что он, Штефан, вовремя заменил износившуюся деталь и заказал правильное масло.
Это ему нравилось. Он не хотел творить, и уж тем более так.
Но все же – что если показывать другие картины?..
– Это… размывает границы. Помнишь, на корабле, с левиафаном? Ты ведь тоже почувствовал себя змеей?
Он кивнул. Вспоминать это было неприятно и искать связь не хотелось.
– Это тоже было… плохо. Но быстро, и так было надо. А это… ты как будто… себя раздаешь. Душу… по кускам.
Сорочка скользнула к ее ногам. Последним она наконец-то сняла манжет с волос.
– Все творцы торгуют душой, – сказал Штефан, вешая рубашку на стул. – Писатели. Музыканты, художники. Режиссеры и актеры в театрах.
– У них есть… границы, – повторила она. – То, что их защищает. То, что отделяет их от тех, кому они показывают… а это почти как радость Готфрида. Фальшивая игрушка, злая. Нет. Не фальшивая, – исправилась Хезер. – Настоящая. Поэтому страшная.
Она села на край кровати, не спеша укрываться. Штефан сел рядом, заглянул ей в глаза – испуганные, звериные. Крысиный взгляд, черный и блестящий.
– Хезер…
– Но какая яркая, – прошептала она, подаваясь вперед.
Холодная, с жадными горячими губами. Он хорошо знал, когда она так целует, так рисует узоры на его спине, так двигается и так дышит – ей действительно страшно.
– Ну что ты, кедвешем, – выдохнул он ей в макушку, нащупывая выключатель. – Все будет хорошо…
– Обещаешь? Обещай мне, Штефан! Что все… будет… хорошо?..
…
