– Я не понимаю, – признался Штефан.
– Я сказал, что рана старая. Этот человек ходит так уже минимум неделю, накладывая чары, чтобы края не расходились. И наверняка пытался сам лечиться.
Штефан вспомнил, что Хезер говорила об антибиотиках и ошеломленно кивнул.
– А вчера, видимо, вы потребовали от него очень достоверных иллюзий, – теперь скептицизм в голосе доктора был не прикрыт, и Штефан почувствовал, как в душе поднимается злость.
Еще бы, посмотрел на дешевый гостевой дом с крошечными комнатами, на иностранца в старом пиджаке и решил, что говорит с нищим циркачом о его недоучке-чародее.
«А разве это не так? Ну конечно не так, чародей-то нормальный», – пронеслась злая мысль.
– Этот человек недавно меня вылечил. После… драки, – окрысился Штефан.
– Удивительно, что не свалился еще тогда, – пожал плечами доктор. – Впрочем, вылечить синяки или разбитый нос не так трудно, а вот если вам, к примеру, ломали ребра…
Штефан понятия не имел, что именно ему сломали в давке у госпиталя. И с трудом представлял, зачем Готфрид вообще полез помогать судовому врачу – может, был как Томас. Не мог пройти мимо, вечно лез не в свое дело.
– Что вы можете сделать?
– Залечить ему рану колдовством, – с сомнением сказал доктор. – Нормальным колдовством, а не тем уродством, что он сотворил. Если только мои чары и его прошлые не вступят в конфликт. Это дороже, но скорее всего он сразу встанет. Или зашить, обработать и оставить вам лекарства, через три-четыре дня получите своего чародея.
– Три дня?! За три дня механические протезы приживляют!
– Только очень хорошие врачи в дорогих клиниках. И воля ваша – везите его в лучшую кродградскую больницу. Дать адрес? – доктор не улыбался, в глазах не было злорадства, но Штефан явно чувствовал его настроение.
«Мне нужен чародей, чтобы исследовать очки. И подготовиться к выступлению», – сказал себе Штефан.
– Лечите, – процедил он. – Колдовством. Я заплачу.
…
Штефан хотел сходить в театр и проверить, как идут репетиции, но что-то его остановило. Он остался, пообедал внизу, а потом забрал со стола пепельницу и поднялся в номер.
В реквизите нашлось несколько книг Томаса. Он выбрал том с померанцевым цветком на обложке, надеясь, что найдет там разгадку фокуса с черными нитями. Но оказалось, книга совсем о другом. Первые несколько страниц Штефан в изумлении скользил глазами по строчкам, не в силах поверить, что эта книга действительно принадлежала Томасу. Но на форзаце обнаружился безжалостно четкий экслибрис.
Он держал в руках гунхэгский философский трактат. В стихах.
Несколько минут Штефан не мог решиться. Он не испытывал к Гунхэго и его жителям никаких чувств, вернее, старался о них не думать и ничего не испытывать.
Он поехал на войну только ради Томаса, а Томас поехал ради тех, у кого не было выбора. Штефану даже почти не пришлось там стрелять – почти все время они просто таскались с места на место по колено в грязи рядом с маркитанскими обозами. Несколько раз он издалека наблюдал отвратительные сцены – сначала альбионские солдаты измывались над пленниками, потом зачинщиков с чего-то решили повесить, причем непонятно зачем им прострелили колени. Штефан не знал об этом виде альбионской казни, и на нее ему точно было наплевать. Он в это время менял нательный знак Спящего на табак, рассказывая ехидной пожилой маркитантке, что это чистое золото и подарок матери. Разумеется, знак ему дали на сдачу на каком-то базаре много месяцев назад и с тех пор он болтался в кармане, царапая ткань острыми краями.
Иногда, если Штефан отходил от отряда в лес, натыкался на привязанных к деревьям пленных. Некоторые страшно кричали и корчились, некоторые смотрели перед собой пустыми взглядами и не обращали на него внимания. Он понятия не имел, в чем смысл – сам видел, как альбионские солдаты кормили пленных и стряхивали с них насекомых. Ему и на это было, в сущности, наплевать. Сделать он ничего не мог и утешал себя тем, что по доброй воле никогда здесь бы не оказался. А потом их с Томасом перевели в другую часть, и Штефан дослужил спокойно. Даже спал в чистой казарме.
И вот теперь у Томаса в вещах эта книга. Что это, покаяние? Попытка что-то осознать?
Штефан прочитал первую страницу и нахмурился. Их стихи были похожи на Колыбельные, которыми шептали Спящему о своих желаниях.
Что же, если Томасу потребовалось очеловечивать бывших врагов – почему не последовать его примеру.
Штефан честно читал пару часов. Продирался через заковыристые формулировки и странные метафоры, никак не мог уловить ни настроение, ни сюжет, только ритм – чужой и чуждый.
Дойдя до совсем уж невозможного «и протянулся яшмовый мост, укрытый белыми росами, и встретились плети наши – красная моя и твоя золотая, скажи, где очаг, который согревал тебя?» в эротической сцене, Штефан услышал, как за стеной закашлял Готфрид.
Он с облегчением захлопнул книгу, захватил кувшин с водой и обезболивающую настойку со стола, и вышел из комнаты.
– Итак, вы живы, – констатировал он, глядя, как чародей садится на кровати и слепо щурится в полутьме.
– Простите, я…
