Утром Штефану было не до очков и не до чародея. Они с Хезер подсчитали, что представление не удается растянуть дольше, чем на сорок пять минут, даже если Хезер будет рассказывать истории, петь песни и показывать карточные фокусы, а Штефан – плясать чардак и жонглировать картошкой.
– Штефан, мы в жопе, Штефан, точно тебе говорю, – вздыхала она, и через густой запах ее парфюма ощутимо пробивались абрикосовые нотки. – А еще у нас опять прожектор не работает. А еще эти безрукие уроды разбили одно из зеркал Томаса. Давай скажем, что «Вереск» расстреляли, а мы политические беженцы из Морлисса?
– Перестань, у нас такое почти перед каждым выступлением, – резонно заметил он. – Хотя вот если Готфрид помрет – будет совсем не хорошо. Кстати, ты же вызвала ему врача?
– Конечно. Слушай, давай Сетну выпустим, а?
– Мы выступаем в театре. В театрах теперь нельзя с огнем. Когда придет врач?
– Сегодня, – пожала плечами она. – Везде одно и то же – в человеке дырка в палец глубиной, а врач как-нибудь найдет время краем глаза глянуть… Ну ты же сказал хозяин театра – нормальный мужик. Давай Сетна по бумагам будет… ну не знаю, осветитель?
Штефан задумался. У Сетны было много красивых трюков, он вполне мог развлекать зал между номерами. Но согласится ли герр Епифанович?
Томас лучше всего решал такие задачки.
– Не надо осветителем. Надо, чтобы чародей очухался, – решил Штефан. – Выпустим Сетну, а чародей пусть сделает огонь зеленым. У Томаса вроде были какие-то порошки, чтобы красить пламя, но я в них рыться не стану. Ты знаешь, у него химикаты такие, что мы от театра можем кратер оставить, если что-то напутаем… Скажем, что это не огонь, а морок.
– А почему нельзя сразу морок?
– Во-первых у Готфрида получаются… морочные мороки. Во-вторых – нет у нас времени учить Готфрида правильные иллюзии наводить. И потом – что теперь, чародеем всю труппу заменить?
– А если вообще не очухается?
– Тогда как ты в начале сказала, – он развел руками. – Кто нам еще нужен?
– Все… если будут номера Сетны – как-нибудь представление склеим. Теперь расскажи мне, что с гардарским антрепренером.
– С Явлевым? Он придет на наше представление. Понятия не имею, чего от него ждать – может, денег предложит, а может, половину труппы уведет. И думаю, второе вероятнее.
– А женщина? Вижевская?
– Не знаю, кто это. Знаю, что они с Явлевым друг друга не любят. Я собираюсь попробовать встретиться с ней до выступления.
– Я погуляю по городу с Энни. У нее, оказывается, тут есть знакомый… даже вроде не один… – задумчиво пробормотала Хезер, обводя кончиком пальца золотистый цветок на юбке. – А можно сделать так, чтобы Явлев, ну… не приходил?
– Предлагаешь мне встать с граблями на входе и не пускать коллегу в театр? – ухмыльнулся Штефан. – Нет уж, пускай смотрит. Хотя есть у меня пара мыслей, особенно если удастся поговорить с Вижевской… Отменить представление мы все равно не можем, к тому же я все еще надеюсь на прибыль. Нужно помочь Томасу.
– Я люблю Томаса, – прошептала она. – Я люблю Тесс… но мне кажется, мы уже ничем им не поможем. Я думаю, Томас… не хочет, чтобы ему помогали.
– Чушь, – Штефан хлопнул ладонью по столу, убивая мысль как комара. – Томас всю жизнь отдал этой антрепризе. Большинство о детях меньше заботятся. И будет честно, если сейчас антреприза ему поможет.
– Я не против отдавать ему прибыль, – миролюбиво сказала Хезер. – Дело не в деньгах. Дело в тебе – помнишь, ты говорил про деньги и женщин? Что деньги, как и женщины, тем меньше тебя хотят, чем больше ты их хочешь. Ты всегда легко к этому относился. Без фанатизма. Даже когда жрать было нечего говорил, что сегодня потеряли – завтра заработаем. А сейчас у тебя глаза горят.
Штефан остановился. Прижался лбом к холодной стене. Сделал глубокий вдох и признался:
– Горят. Очень нужны деньги, Хезер. Речь уже не о том, что придется голодать. И даже не в том, что мы можем разориться.
– А в чем, Штефан? В чем дело?
Он промолчал. У него не было ответа – на самом деле, Штефан понятия не имел в чем дело, и от чего он так старается откупиться.
…
Врач пришел в обед, когда Готфрид еще не очнулся. Хезер увела всех на репетицию, а Штефан был единственным, кто не участвовал в представлении. Поэтому остался сторожить чародея.
Осмотрев рану, доктор что-то спросил, но Штефан не понял ни слова, зато ему почудились скептические нотки.
– Кайзерстат. Хаайргат. Морлисс. Флер, – перечислил он названия стран, языки которых успел выучить хотя бы на том уровне, чтобы поддерживать диалог.
– Как это случилось? – на чистом морлисском спросил доктор.
– Я не знаю. Мы вчера… – Штефан осекся, а потом решил соврать: – Мы вчера репетировали. Я – хозяин цирка, этот человек – мой чародей. Нанял недавно. Во время репетиции он потерял сознание. Мы осмотрели его и обнаружили рану.
– Если этот человек – ваш чародей, значит, он – иллюзионист? – прищурился доктор. – Тогда скажите своему иллюзионисту, что, если он будет сам себе зачаровывать раны в надежде, что срастется, и что если он будет сам себе снимать болевые синдромы – его скоро повезут на кладбище. Это не в его компетенции.
