Дым под масками полностью

Штефан сунул ему стакан воды с настойкой.

– Врач сказал, что вас ранили давно.

– Да, еще в Морлиссе. Я вроде говорил, что меня не очень хотели отпускать, – легкомысленно заявил чародей, осматривая место, где раньше была рана. – Хорошо сделал, у меня так не получилось, – пробормотал он.

– Готфрид, вы отдаете себе отчет в том, что делаете? – спросил Штефан, садясь на стул. – Кстати, вы залили кровью свой сюртук, надеюсь, он вам не очень нравился.

– Ерунда, почищу, – отмахнулся чародей. – Вы платили за лечение? Сколько я вам должен?

– Из жалования вычту, – буркнул он. – Так скажите мне, хорошо ли вы понимаете, что делаете?

– Да, я понимаю. Простите, я вчера надорвался с вашими… – в его глазах зажегся и тут же погас фанатичный огонек.

– А нам есть о чем волноваться? Давайте начистоту, Готфрид. У меня в труппе есть несовершеннолетние, женщины и старичок. Если завтра вас прибегут добивать морлисские агенты – что нам всем делать?

Старичком он мстительно назвал Эжена Ланга, но Готфриду об этом было знать не обязательно. Чародей медленно застегнул рубашку. Опустил руки, молчал почти минуту, а потом, наконец, ответил:

– Нет. Клянусь, вам ничто не угрожает. Никто не знает, где меня искать, к тому же я покидал страну… не под своей… – он замялся.

– А вы проповедник, Готфрид? – устало спросил Штефан.

– Да, конечно, да…

– И в чьем… обличье вы проникли на корабль?

Чародей что-то пробормотал, и Штефан не стал спрашивать дальше. Это было не так важно, к тому же он догадывался, что имел в виду Готфрид.

Избавиться от него сейчас все равно стало невозможно, к тому же теперь Штефан этого и не хотел. Читать нотации было не в его правилах – если Готфрид считает, что дырка в боку ему не мешает, значит так и есть.

– Штефан, а что если мы еще раз…

– А вы опять не свалитесь?

– Вроде не должен.

– А очки обязательно надевать мне? – спросил Штефан, вспомнив, как чувствовал себя после первой примерки.

Предлагать больному чародею он бы не стал, но в будущем ему хотелось избавиться от роли проектора.

– Пока – да, – без особой, впрочем, уверенности ответил Готфрид. – Я еще не разобрался, привязана ли эта вещь к владельцу. Давайте пока не будем рисковать.

…

Штефану было тяжело подниматься по лестнице. В живот врезался туго затянутый ремень. С каждой ступенькой Штефан все больше тосковал о подтяжках. Он, с трудом заставляя двигаться грузное, неповоротливое тело, полз по темной отполированной скользкой лестнице туда, где золотисто мерцала полоска света из приоткрытого кабинета.

Капли пота стекали по лбу и вискам, рубашка под плотным шерстяным пиджаком промокла насквозь, но в душе его билось предвкушение чего-то светлого, хорошего и праздничного.

Наконец, он преодолел лестницу и зашел в комнату. Она была пуста, только в центре стояло огромное алое кресло. В него он и опустился, тяжело вздохнул и вытер лоб манжетой.

А потом достал из кармана носовой платок, в уголок которого был завернут крошечный кристалл. Не больше кристалла соли. «Должно хватить», – пробормотал он и положил его под язык.

Ничего не происходило бесконечные минуты, только сердце колотилось о ребра, легкие жадно наполнялись сухим воздухом, не дающим облегчения, да слезились глаза.

А потом, наконец, все изменилось.

Сначала растекся пол – дерево паркета стало жидким и широкими ручейками потекло под дверь. На стенах медленно начали распускаться спиралевидные узоры, а потолок устремился куда-то ввысь, в бесконечную, безбрежную высь, которую…

Штефан, не выдержав, сорвал очки. Посмотрел на Готфрида и прочел на его лице почти детскую обиду. У самого наверняка рожа была не лучше.