Штефана беспокоила Вижевская. А еще его беспокоил генеральный прогон, о котором он не объявлял никому, кроме труппы и владельца театра, а больше всего его беспокоило начало выступлений. Епифанович утверждал, что все хорошо, и билеты на первые десять выступлений уже распроданы. Обещал полные залы и благодарную публику. Но ни разу за все годы Штефану не приходилось полагаться на такой ненадежный состав, ни разу не было такого неотработанного представления, ни разу…
«Мы еще не научились выступать без Томаса, – признался он себе. – Вот в чем беда. Были выступления, когда мы были на войне, но тогда он оставлял заместителя и Тесс. А теперь вот никого нет».
В другое время он подумал бы о том, чтобы распустить труппу и заняться чем-то другим. В конце концов, теперь-то им с Хезер точно не придется ночевать в подвалах, гадать и продавать сервизы. Более того, Штефан был уверен, что вдвоем они жили бы гораздо лучше, чем сейчас – богаче, спокойнее и стабильнее. И вовсе не обязательно было помогать Томасу. Взрослому мужчине, который сам решил потратить все деньги на революции и бумажные цветы, а теперь ему не на что лечить больную мать. Томас и не просил этой помощи.
Штефан считал, что в семнадцать он тоже был взрослым мужчиной. И тоже не просил о помощи.
Он бросил быстрый взгляд на часы – без десяти два. Оставив на столе пару монет, он вышел на улицу.
Особняк Вижевской ему понравился – небольшой, не помпезный, почти скрытый темной зеленью елей.
В холле его встретила молодая женщина в глухом черном платье. Высокая, с гладко зачесанными темными волосами и узким строгим лицом, она смотрела без единой эмоции, но Штефану показалось, что он не закрыл за собой дверь и по холлу гуляет сквозняк. Он решил, что это и есть горничная-секретарь.
– Принимает ли госпожа Вижевская? – спросил он по-кайзерстатски, из вежливости употребив местное обращение. Он не боялся, что его не поймут – аристократы и доверенные слуги обычно свободно говорили на языках союзников.
– По записи, – ответила женщина.
– Простите, я приезжий, и у меня срочное дело, – Штефан был готов к такому повороту. – Могли бы вы меня представить, возможно, госпожа Вижевская пожелает меня принять?
– Как вас представить?
– Штефан Надоши, владелец цирка «Вереск». Госпожа Вижевская посетит наше представление.
– Госпожа Вижевская купила билеты на ваше представление, – холодно поправила его женщина. – Ждите здесь.
Она двигалась совершенно бесшумно – ее шаги утопали в коврах, которые здесь были повсюду, Штефан не различил ни шелеста юбок, ни звона украшений. Ничего, к чему он успел привыкнуть за несколько дней в этом оглушающем городе, больше похожем на кибитку Идущих.
Ждать пришлось недолго – уже через пару минут горничная вернулась.
– Госпожа Вижевская вас примет. Пойдемте.
Они поднялись на второй этаж, и горничная с видимым усилием открыла двойные, окованные медью двери, ведущие в кабинет. Штефан успел подумать, что здесь даже на дверях столько завитков, что их невозможно открыть, а потом ему стало не до дверей.
Кабинет оказался круглой белой комнатой. Здесь не было ни ковров, ни завитушек – ни одной проклятой завитушки. Только огромные окна, зажженные светильники под потолком, и яркая, как мороки Готфрида, мебель. Штефан никогда не видел ничего подобного – ярко-зеленый, неестественного оттенка диван, кроваво-красное кресло, канареечно-желтый стол и рыжие, как закат, шторы с зелеными подхватами – все выглядело совершенно безумно, и безумие только подчеркивалось белизной стен и пола.
В этом интерьерном кошмаре он не сразу разглядел Иду Вижевскую. Она не выглядела хозяйкой кабинета – в ужасном кресле, за чудовищным столом, сидела женщина в простом голубом платье. Траурная вдовья сетка укрывала ее светлые волосы и только очки хорошо сочетались с интерьером – дымчато-золотые, как на камере Штефана, линзы в черной оправе. В белом, до абсурда ярком свете Вижевская казалась больной – не помогали ни нежный оттенок платья, ни очки скрывающие половину лица, ни белая пудра – на щеках цвел лихорадочный румянец, а тонкие губы под слоем серой помады были не то искусанными, не то потрескавшимися и едва заметно кровоточили. Штефан не мог точно сказать, сколько ей лет, но был готов спорить, что больше сорока.
– Здравствуйте. Благодарю, что приняли, – Штефан поклонился, правда, как было принято в Кайзерстате, а не здесь. Местный поклон напоминал попытку расшибить себе лоб.
– Садитесь, герр Надоши, – ответила она, показывая на диван. Говорила она совсем тихо и хрипло, будто берегла простуженное горло. – Вы пришли поговорить о представлении?
– Да. Я узнал, что вы собираетесь прийти и пришел засвидетельствовать вам…
Она поморщилась и жестом остановила его:
– Не нужно. У меня с утра ужасно болит голова. От политесов она болит сильнее.
Дверь бесшумно открылась. На пороге стояла горничная с огромным подносом, на котором Штефан разглядел кофейник, чашки и две хрустальные креманки.
