– Он что, – выдавил Штефан, – изобрел очки, которые умели… вот так, и вместо, чтобы… как он мне там сказал, «это – искусство», и вот вместо искусства он что, сидел в пустой комнате, жрал дурь и пялился на стены?!
– Похоже на то, – разочарованно ответил Готфрид. – Нет, там вообще-то, кажется, много отпечатков, будем надеяться, он успел сделать что-то… интересное. А что вам известно о их создателе?
– Что к тому времени, как мы познакомились, он похудел, – пожал плечами Штефан. – По крайней мере, по палубе бодро скакал.
– А как вышло, что корабль затонул? Обычно чародеи справляются со змеями…
– Был брачный сезон. Мы вышли на корабле с экстренной почтой и заказами, и змей сорвал на нас злость за любовные неудачи.
Говорить об этом было неожиданно легко. Штефан даже подумал, что чародей на него влияет, но потом вспомнил, как ощущается вторжение в сознание и передумал. Признаваться в страхе перед кораблями и его причинах было гораздо труднее, чем потом рассказывать об этом.
– А почему вы вообще оказались на корабле? – Готфрид задал самый неудобный из всех возможных вопросов. – Гон у левиафанов длится примерно месяц, к тому же всегда есть дирижабли… почему ваши родители отважились выйти в море, еще и с десятилетним ребенком?
– Не помню, – честно ответил он. – Честно говоря, я даже почти не помню город, из которого мы вышли. Помню его название, что там было много фонарей, и все были разные. Что родители вроде как нервничали, что мы почти все время сидели дома, а еще что мне почти постоянно таскали игрушки. Больше ничего не помню. И не уверен, что хочу знать, в чем дело.
До сих пор Штефан действительно так и не озаботился расследованием того случая. Ему очень не хотелось узнать, что родители оказались на том корабле потому, что у какой-нибудь тетушки был юбилей, на который срочно нужно было успеть. К тому же ко всем своим родственникам Штефан испытывал только глухую неприязнь – он даже в детстве понимал, почему его два месяца после крушения не определяли ни в какую группу и не выдавали форму.
Потому что писали всем, кто мог забрать его. Если он остался в приюте – значит, все отказались. И копаться в каких-то семейных тайнах ему вовсе не хотелось.
– А как назывался город, из которого вы вышли?
– Хид-Варош, – с трудом вспомнил Штефан. – А шли мы в Морлбург, в Поштевице.
– Хид-Варош, говорите? – глаза Готфрида блеснули знакомым хищным интересом. – Надо же, как интересно…
Что было интересно чародею, Штефан спросить не успел – внизу хлопнула дверь и раздался злой голос Хезер. Слов было не разобрать, ответов хозяина не слышно, но как только Штефан собрался спуститься и вмешаться, они до чего-то договорились и каблуки Хезер звонко застучали по лестнице.
– О, Готфрид, вы живы, – равнодушно сказала она, останавливаясь на пороге. – Я очень рада.
Ее подол и ботинки были густо облеплены снегом. В снегу был и платок, который она держала в руках.
– Дорожки не чистит, старый козел, – пояснила Хезер, скидывая ботинки. – А я по сугробам скачу, как молодая коза. Как молодая коза, не заслужившая чистых, чтоб их, дорожек. Мы с Энни узнали про Вижевскую. Она принимает посетителей по четвергам, с двух часов.
– Сегодня среда, – пробормотал Штефан, ни к кому не обращаясь.
В окно вдруг ударил порыв ветра – единственный, злой, пронесшийся по улице тоскливым волчьим воем.
В час дня Штефан уже сидел в кабаке неподалеку от особняка Вижевской. Пил кофе и пытался представить будущий разговор.
Об Иде Вижевской удалось узнать немного. Лет десять назад она овдовела, и по городу будто не ходили слухи о том, что это она прервала Сон о своем муже. Она много путешествовала, но почти всегда носила вуаль и редко выходила из дома, поэтому на улицах ее не узнавали и никто никогда не знал, действительно ли она приехала в то или иное место.
Путешествовала Ида Вижевская с горничной, которая, кажется, была также ее секретарем, и несколькими слугами, которых постоянно меняла. Резиденцию в Кродграде не любила, на родине предпочитала какой-то другой особняк. Хезер сказала, что люди, говоря об этом особняке, делали очень многозначительные лица и переводили тему.
Вот и все. О любой аристократке во Флер слухов за час набралось бы на целую книгу, на Альбионе хоть кто-то сказал бы про яд, а в Кайзерстате обязательно упомянули бы какую-нибудь зловещую семейную тайну. Если бы тайны не было – ее потрудились бы тут же придумать. Оставить семью совсем без нее считалось дурным тоном.
Впрочем, нечто вроде зловещей тайны в рассказах все же сквозило.
Знакомым Энни оказался местный портной. В ателье всегда стекались сплетни – немногие женщины стояли молча, пока снимали мерки, к тому же портной был разговорчив. И он не сказал ничего, только напустил туману: «вроде куда-то ездит, а может и вовсе не она, особняк у нее любимый, ну тот самый особняк, в лесу, ну в том лесу». Остальные, кого Хезер расспрашивала, отвечали примерно так же.
