Отошел к забору, зачерпнул снега и быстро растер лицо и шею, смывая тающей колкостью остатки раздражения.
– Простите, – сказал он, стряхивая снег с бороды, – у меня правда плохие новости, Несс права. Мы… у нас вряд ли будет еще один тур.
– Несс много не договаривает, Штефан, – Сетна обернулся. – И Инмар тоже… никуда они не уйдут. Я недавно, – он воровато обернулся и подошел к Штефану, – подслушал, как они ругались. Оказывается, Томас их не просто переманил – он их от какого-то скандала отмазал, их едва не вешать собирались. И не так уж им и рады. Публика рада, а вот владельцы площадок – не очень.
– Ты мне это только сейчас рассказываешь?
– Я фокусы с огнем показывать нанимался, а не сплетничать, – Сетна так хитро улыбнулся, что Штефану тоже захотелось съездить ему в глаз. – Но раз тут такое дело… Не слушай Несс. Если ее не уведет молодой красивый гардарский антрепренер – мы будем смотреть на ее кислую стареющую рожу еще очень долго.
Сетна тоже зашел в дом, утащив за собой безвольного Эжена, а Штефан рефлекторно потянулся к карману жилета, но тут же опустил руку.
– Я хочу в монастырь, Хезер, – сообщил он, садясь на ледяное крыльцо. – Задрало. Одни клоуны все никак не смирятся с тем, что они клоуны, другие – с тем, что у них скоро стоять перестанет…
– Ничего страшного, – она улыбнулась и села между ним и Готфридом. – Сейчас найдем Энни, потом отыграем выступления и поедем… а вот к Томасу поедем. Будем копать ему огород, а? Ты же любишь копать картошку.
Штефан хотел огрызнуться, но вместо этого почему-то улыбнулся.
Энни нашлась через час, в кабаке на соседней улице. Она играла в покер с молодыми офицерами, делая вид, что ни слова не понимает по-кайзерстатски. Совсем пьяная, несчастная, в промокшей фиолетовой шубе, Энни выглядела до того жалко, что один из мальчишек позволил себе отчитать Штефана, что девочка бегает по улицам и плачет, а за ней никто не следит. Энни, мигом заговорив по-кайзерстатски начала лепетать, что эти чудесные господа напоили ее бульоном и предложили проводить домой. Штефан с трудом удержался от того, чтобы вывести ее из трактира за ухо.
– Энни, ты же взрослая женщина! – горько восклицал он, патетически размахивая руками. Знал, что иначе она его просто не поймет. – Ну все понимаю, даже грызню понимаю, но убегать-то зачем?
– Вы же ругать меня будете, мсье Надоши, – всхлипнула она, и Штефану еще сильнее захотелось вести ее домой за ухо. Удержало его не человеколюбие, а мысль о том, какое нелепое это будет зрелище при их разнице в росте. – Они же из-за меня подрались…
– Они подрались, потому что Эжен – дурак, – вздохнул он, хотя ему очень хотелось считать по-другому. – Но ты бы хвостом поменьше крутила.
– Но мсье Надоши, вы платите мне за то, чтобы я крутила хвостом!
С этим тоже было трудно спорить.
Энни была из тех женщин, кто с детства научился безупречно разыгрывать сложную комбинацию – она была такой нарочитой дурочкой, что многие считали ее коварной притворщицей и опасались с ней связываться. На самом деле Энни была еще большей дурочкой, чем казалась, и сохраняло от многих бед ее только реноме интриганки.
– Скажи, милая, где ты умудрилась намочить шубу?
– Меня из окна какая-то тётень… – Энни подавилась «тётенькой», сообразив, что перед ней уже не подкручивающие усы парни в мундирах. – Сука старая облила.
Штефан, вздохнув, снял пальто и молча отдал ей. Бегать по морозу в свитере становилось доброй традицией.
– А вы не боитесь, что Эжен и к вам приревнует? – слабо улыбнулась она.
– Ко мне не приревнует.
– Почему же…
– Потому что я старый, злой и хорошо стреляю. Хватит, Энни. Давай договоримся. Скажи, тебе нравится эта работа?
– Конечно, мсье Надоши, я…
– Давай тогда ты будешь крутить хвостом только на арене, хотя бы пока у нас выступления?
– Но мсье Надоши…
– Видишь ли, милая, сводить за сутки синяки очень дорого, – доверительно сообщил он. – А синяки теперь у половины труппы, не удивлюсь, если Готфриду придется еще и мороки на лица накладывать, а это очень, очень плохо. Готфрид не всесилен, мази стоят денег, к тому же чем больше магии в выступлении, тем меньше оно впечатляет. Понимаешь? Не нравится зрителям фальшь, магией-то можно что угодно показать, уже приелось. Видишь, я с тобой разговариваю, как со взрослой, умной женщиной. Давай ты, машери, ею и побудешь, а я постараюсь сделать так, чтобы мы все сохранили свою работу, хорошо?
Энни кивнула и взяла его за руку. Рука у нее была теплая, и Штефан с нежностью подумал, какое же хорошее у него пальто.
…
Эжен сидел за столом у окна и пытался есть, едва приоткрывая рот – половина лица у него была скрыта объемной белой повязкой. Его ястребиный нос, который нравился женщинам (главное – зрительницам), голубые глаза, сохраняющие странное, мечтательное выражение, несочетающееся с его злодейской, хищной внешностью – все сейчас отекло, заплыло, перечеркнулось тонкими бинтами. Штефан смотрел на его лицо, и ему казалось, что бинты складываются в слово «расходы».
Он отпустил Энни, махнул хозяину, чтобы принес чай, и сел напротив Эжена.
