Сначала была только боль – рваный ворох черного отчаяния с лезвиями-краями, грызущими сознание. Штефан даже не сразу понял, какая это боль – физическая или душевная, но через несколько секунд стало ясно – Виндлишгрец только узнал какую-то ошеломившую его новость. Он стоял на коленях, посреди пустой темной комнаты, вцепившись в волосы и раскачивался взад-вперед, пытаясь вытолкнуть из горла застрявшие слова.
А потом он поднял глаза и увидел человека, стоявшего у окна.
Виндлишгрец тяжело опирался на подоконник, и по его лицу, напоминающему сейчас комок холодного белого теста, частыми каплями стекал пот.
– Я не знал… не знал, клянусь… – прохрипел он, протягивая к Штефану руку.
Разобрать, на ком очки было почти невозможно – сознание человека напоминало пульсирующий клубок образов и эмоций. Все это путалось, вздрагивало и перемешивалось, не давая разобрать, в чем суть. Человек протянул руку к газете, лежащей на полу между ним и Виндлишгрецем.
– Ты-ы-ы… – просипел он, скребя по холодному шершавому газетному листу.
– Я не хотел… – с сожалением произнес Виндлишгрец. – Не знал, что так будет…
А потом мир вспыхнул красным и погас, оставив только холодную темноту.
…
Штефан медленно снял очки. Голова болела, но как-то непривычно – казалось, что раскаленную изогнутую проволоку прижали к переносице и закрепили на затылке.
– Это что такое? – хрипло спросил он.
– Кажется, ваш чародей застрелил женщину, – тихо ответил Готфрид, закрывая глаза ладонью.
– Женщину?..
– Да, вспомните руку, и еще я видел юбку. Серую, с широкой черной лентой по подолу…
– В Хаайргат такие носят швеи в цехах, – припомнил Штефан. – А газету вы разглядели? Поняли, в чем дело?
– Нет, – с сожалением ответил он. – Что-то настолько ужасное, что ни одной внятной мысли не разобрать.
– Как он вообще заставил женщину в таком состоянии надеть очки?
– Думаю, она надела их до того, как узнать… Ваш фотограф сказал, что повредил пластину – скорее всего, поэтому записи сохранились обрывками. Или Виндлишгрец умел резать что записывал и оставлял только какие-то куски.
– Или пытался уничтожить какие-то записи, – задумчиво предположил Штефан. – Кажется, тут кроме искусства еще и знатная куча дерьма.
– Бросьте, грязь и искусство вообще невозможно разделить, уж вы-то должны знать, – фыркнул Готфрид. – С вашего позволения, я собираюсь в местную библиотеку – нужно узнать, есть ли у них старые подшивки по Хид-Варош. Узнаем, что там было – скорее всего, поймем, что натворил ваш чародей.
Штефан рассеянно кивнул, но сразу спохватился:
– Только сначала прогон!
– Разумеется. Может, вы попытаетесь что-то вспомнить? Все-таки вы там жили.
– Мне было десять лет, когда я уехал, – развел руками Штефан. Поморщился от кольнувшей боли, вытащил иглу. – К тому же… я потом ходил к специалисту, ну знаете, к… в общем, меня Хезер заставила, – нехотя признался он. – В Кайзерстате тогда все с ума сходили по душевным расстройствам. Врач сказал, что дети, пережившие потрясение часто забывают прошлые годы. А вы…
Штефан осекся. Он хотел спросить, может ли Готфрид помочь, но тут же понял, что не позволит чародею касаться своей памяти.
– Нет, – Готфрид понял, что не договорил Штефан. – Менталисты иногда устраиваются в жандармерии и особые отделы, но очень редко. Велик риск свести человека с ума.
– Поэтому людей пытают? – фыркнул он.
Готфрид кивнул:
– Пытки… реже заканчиваются безумием.
– Но если тут как с вашей… радостью, то разве… если человек вам позволит копаться у него в памяти – это же не будет вторжением?
– А вы позволите? – усмехнулся Готфрид.
Штефан поморщился и закрыл глаза. Боль не отступала.
– Мы раньше давали представления для детей, – невпопад сообщил он, уцепившись за ассоциации с навязанной радостью и представлениями, на которые надо идти с открытой душой. – И зарабатывали больше. Но тогда развлечений было меньше.
– Может, имеет смысл сейчас дать ряд детских представлений? – поддержал смену темы Готфрид.
Штефан представил, как Несс с Инмаром раскрашивают лица цветным гримом, надевают яркие хламиды и идут колотить друг друга проклятыми бутафорскими молотками и жонглировать мячиками. А Эжен будет закидывать Энни плюшевыми собачками, благо в реквизите был целый ящик – Штефан даже не помнил, для какого номера они были нужны, только что Томас потом дарил их детям.
– Томас набирал другого рода артистов, – с сожалением сказал он, все еще наслаждаясь фантазией о мячиках и собачках. – Но если хоть что-то пойдет не так – нам с Хезер придется ездить по школам и интернатам, показывать ее канареек и дрессированных крыс. А мне мухлевать в бридж с престарелыми тетушками в клубах.
– А вы умеете? – улыбнулся Готфрид.
– Вы не верите, сколько всего я умею делать с картами.
– Слабых менталистов, негодных к военной службе часто нанимают в игорные дома, они помогают подогреть азарт. Мы втроем можем открыть неплохой бизнес.
Штефан представил Хезер в костюме крупье и Энни, разносящую напитки. Представил постоянные драки, разборки из-за алкоголя и наркотиков, ежевечернюю поножовщину, и мечтательно вздохнул – какая спокойная у него могла быть работа.
