Его размышления прервал стук в дверь.
– Я только что отобрала у Эжена водку, – заявила Хезер, заходя в комнату. – Давай его все-таки уволим.
– Готфрид как раз предлагает открыть казино. Хорошо, что ты пришла, хочу кое-что проверить. Выйди в коридор, оставь открытой дверь и стой у стены, ладно? Готфрид, а вы станьте к окну и давайте проявим следующую запись, голова все равно уже болит.
…
Хид-Варош не зря называли «городом фонарей». Штефан метался по улицам, пьяный и растерянный, пытаясь найти хоть одну темную подворотню, спокойную, тихую подворотню, где не будет сотен огней, окружающих его сейчас.
Фонари стояли вдоль дороги – старые, газовые, красно-рыжие. Над каждым крыльцом висел фонарь – синие, белые, зеленые и желтые, разных размеров и форм. Фонари устанавливали на крыши, превращая каждый дом в маяк, выставляли их в окна, зажигали под вывесками.
В Хид-Варош редко видели солнце, ночи были ранними и темными, а дни – туманными. Может поэтому, а может, потому что городу нечем было похвастаться, кроме заключенных в разноцветные стеклянные панцири огоньков, в Хид-Варош и не нашлось ни одной проклятой подворотни, где можно было бы собраться с мыслями. Подумать. Понять, что делать дальше.
Фонари гнали его, словно псы. Воздух, холодный и сырой, падал в легкие давящей тяжестью. Штефан мерз и одновременно обливался потом – ему было страшно, тяжело, он отвык столько ходить, а алкоголь уже затихал в крови, короткая передышка заканчивалась и жалящий ворох мыслей снова поднимался, кусал воспаленное сознание.
Под каждым фонарем висели объявления, бросающие ему в лицо слово «эпидемия». Это было бы так странно – улицы, полные людей, света и голосов, и сухие казенные листовки, которыми оклеили весь город, если бы он не знал, что это вовсе не простая эпидемия, что у нее есть совершенно…
…
– Вот засранец! – расстроенно воскликнула Хезер. – Снял очки, даже не додумав, хренов интриган!
Штефан хотел сказать об испорченных записях, но решил объяснить позже.
– В Хид-Варош была эпидемия? – с сомнением спросил Готфрид. – Нет, я помню там что-то другое, кажется, связанное с убийствами…
– Не было там ни эпидемий, ни маньяков, – без особой, впрочем, уверенности, ответил Штефан, вытаскивая иглу.
Он вдруг вспомнил дни перед отъездом, вернее не сами дни, а ощущения – тянущуюся скуку, смутную тревогу, нарушение порядка – кажется, родители действительно сидели дома, причем они целыми днями сидели в комнате, там же ели и спали, хотя в их распоряжении был пустой дом.
– Нет, я точно помню, в Хид-Варош был какой-то скандал, но его быстро замяли. Туда собирались посылать чародеев для расследования, наш преподаватель уже собрал вещи и дал нам огромное задание на тот случай, если его не будет. Но никуда не поехал…
– Очень интересно, а зайти-то мне можно? – недовольно спросила Хезер.
– Да, конечно, – спохватился Штефан. – Ну-ка скажи мне, когда смотришь на расстоянии – есть разница?
– Небольшая… вроде. Надо еще несколько раз попробовать посмотреть вблизи, и потом на разных расстояниях… но кажется, разница есть.
– Паршиво, – вздохнул Штефан. – А еще эта штука не работает сквозь стены, к счастью. Представляешь, что бы началось, если бы в соседней комнате Несс вдруг почувствовала себя старым толстым мужиком, которому не нравятся фонарики?
– Она актриса, ей полезно, – фыркнула Хезер. – Пусть расширяет репертуар. Кстати о Несс – давайте поговорим о завтрашнем прогоне…
…
Прогон начался после обеда. Все утро Штефан перепроверял декорации и снаряды, матерясь и поминутно хватаясь за нагрудный карман. Все-таки в театрах выступать было неудобно.
К счастью именно в этом театре нашелся подходящий зал – с овальной сценой и сидениями, расположенными полукругом. Эта полу-арена тоже доставляла много проблем, зато у нее был люк, позволяющий показать вступительный фокус.
Они с Готфридом сели в первый ряд – чародею было удобнее колдовать из зала, а Штефан собирался смотреть глазами зрителя самых дорогих мест. Хезер на входе отобрала у него револьвер.
Зал на мгновение погрузился во тьму, а потом зажглись прожекторы – золотые и красные. Разделили сцену на полосы. В единственном пятне белого света стояла Хезер в белом сюртуке. Она улыбалась пустому залу так, будто он был полон ее старых друзей, с которыми они долго были в разлуке. Штефан решил, что обязательно поверил бы ее искренней улыбке и очаровательным улыбчивым лучикам морщин, если бы не знал, что она читает про себя заупокойную Колыбельную. Хезер была умница, правда он совершенно не понимал, что она говорит – она повторяла текст на гардарском. Готфрид объяснял ей, как ставить ударения, и судя по одобрительному выражению на его лице, ее акцент был не слишком чудовищным.
Пока она говорила, появилась Энни, таща за собой тяжелый стул с высокой резной спинкой. Как только Хезер делала паузы, она останавливалась и, игриво подмигивая залу, прижимала палец к губам.
