– Это мазь Хезер? – спросил он, показывая на повязку.
Эжен кивнул.
– Горькая? Мешает? Мне когда рыло так начистили, не до еды было, но помню, что мазь горчит.
Эжен снова кивнул и отложил вилку. Он смотрел настороженно, словно ждал, что Штефан в любой момент снова выхватит револьвер. Ему действительно не хватало револьвера, но он искренне верил, что плох тот руководитель, кто не может без оружия договориться с подчиненными.
– А говорить ты можешь?
– Могу, – невнятно просипел Эжен.
Штефан долго разглядывал его, пытаясь выбрать лучшие слова, и в конце концов нашел самые правильные:
– Тогда скажи мне, ты дурак?
Он никак не мог понять, почему еще недавно слаженная команда рассыпалась в один миг. Ведь он, Штефан, не был пришлым человеком, много лет вел дела антрепризы, руководил всем, что не касалось творчества. С уходом Томаса он пытался не лезть в то, в чем не понимал, но безупречно выполнял административную работу. Себе он жалованья не выписывал уже три месяца, на последние деньги выслал труппу из страны перед революцией, чтобы никому не пришлось карабкаться на заборы и рваться на пароходы. А вместо благодарности артисты начали умирать, строчить кляузы и калечить друг друга.
К его удивлению, во взгляде Эжена он увидел отражение собственных мыслей. И искреннее раскаяние.
– Простите, мсье Надоши, – просипел он. – Я извинюсь перед Энни.
Хозяин поставил перед Штефаном кружку и пузатый чайник, укутанный темно-красным колпаком. Пару минут Штефан молча наливал и пробовал чай, прислушиваясь к ровному теплу, растворяющему поселившийся в легких огонек. Недолеченная морлисская простуда не спешила снова разгораться.
– И перед Сетной, – наконец уточнил Штефан.
Эжен только мотнул головой.
– Знаешь, у нас есть поговорка, – Штефан откинулся на спинку, – на ваш язык переводится примерно «седина в чуб – булавка в задницу». Я не знаю, как ты вообще сидишь, Эжен.
– Она от меня уйдет, – растерянно пробормотал он. – Про нас в газете писали год назад, заметка называлась «Любовь на лезвии ножа».
Штефан хотел огрызнуться, что во Флер, видимо, настолько скучно, что газеты строчат такие заметки, но придержал замечание. Вспомнил, что в публичных домах Флер «любовью на лезвии» иронично называли отношения девушек с престарелыми любовниками – никогда не знаешь, из-за какого неосторожного движения все сорвется, и какой раз может стать последним.
– Слушай, Эжен, вы вроде можете что угодно делать, даже посуду за мой счет в кабаках колотить. – Здесь Штефан слукавил, потому что разбил штраф на несколько частей и вычел из жалования нарушителей. – У вас не хватает… – он проглотил слова «мозгов» и «совести», – чувства такта не устраивать диверсий перед представлением?
– Мсье Надоши…
– Это непростая страна, Эжен. Здесь другие законы, и в каждой деревне свой закон. Для приезжих артистов без имени – плохое место, а одиночка здесь скорее всего будет побираться, а потом в корчах сдохнет от голода и мороза. Понимаешь, о чем я?
– Да, – Эжен опустил взгляд. Штефан даже удивился такой покладистости, без него же ни один скандал не обходился. Не так уж он и сильно по морде получил.
– Говорят, красный перец хорошо помогает, – Штефан потер переносицу, пытаясь задавить разгорающуюся головную боль. – А еще шалфей и молочай. Как отыграем – я тебе отгулы дам, решай свои проблемы, а можешь в запой уйти. Много отгулов дам. Сейчас надо работать.
– Да, мсье Надоши, – так же тускло ответил Эжен.
Штефану хотелось взять его за грудки и хорошенько потрясти. Убедиться, что он действительно понял. Что можно сосредоточиться на представлениях, стерве Вижевской, Явлеве, очках – на том, что действительно имеет значение. А о чужих проблемах с молодой любовницей не думать. Но гордиться своей дипломатичностью ему нравилось больше, поэтому он продолжал сверлить забинтованную переносицу Эжена злым взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли.
– Штефан, можно вас? – позвал с лестницы Готфрид.
Он бросил быстрый взгляд на Эжена и кивнул. Уже поднявшись, Штефан обернулся. Эжен медленно поднял вилку и поднес ко рту. Никакой еды на вилке не было.
– Я как раз хотел к вам зайти, – он обернулся к Готфриду. Тот выглядел паршиво – он все это время был с Эженом, и видимо, был причиной его апатии. – Как вы себя чувствуете? Сможете завтра выступать?
– Хочу почувствовать себя похуже. Я изучал пластину, нашел кое-что интересное. Но решил без вас не трогать.
Хотелось огрызнуться. Отчитать Готфрида за то, что тратит силы на ерунду, а еще пойти и утопить проклятые очки в проруби. Надев их на Несс.
Но Штефан не стал. С самой встречи с Вижевской у него брезжила идея, еще не оформившаяся в полноценный план. И для этого нужно было исследовать очки, Готфрид был прав.
…
