Ради гардарской публики она сменила любимый черно-белый костюмчик с красным галстуком-бабочкой на изумрудно-зеленый, обшитый стеклярусом. Прошлый Штефану не нравился, потому что она в нем была похожа на халдейку. А новый – потому что в нем она была похожа на елку, а он сильно сомневался, что елки вызывают в жителях Гардарики хоть какие-то теплые чувства. И, раз уж на то пошло, елки ему тоже не нравились.
Стул Энни поставила посреди сцены, прямо над люком, уселась и стала преданно разглядывать спину Хезер, подперев щеку рукой.
Номер, ради которого притащили стул Штефану, конечно, тоже не нравился. Он считал его глупым и устаревшим, его давно украли, и если начистоту – Томас тоже его украл. Но фокус с исчезающей женщиной был одним из немногих, которые Хезер показывала хорошо, поэтому выбирать не приходилось.
Сначала Хезер пыталась прогнать Энни, а она, вцепившись руками в стул, упрашивала позволить ей остаться. Наконец Хезер сдалась, согнала ее со стула и расстелила под ним газету, показав ее залу. Газета была напечатана на куске резины, и Томас всегда говорил, что в том, чтобы выдать резину за газету и заключался главный фокус.
Энни вернулась на стул, и Хезер набросила на нее покрывало, подмигнув залу и прижав палец к губам.
Энни должна была нажать на специальный рычажок на спинке стула. Сидение проваливалось, она сползала под сцену, а как только люк закрывался – возвращалось обратно.
Штефан выбил по подлокотнику нервную дробь – как-то прошлая ассистентка умудрилась застрять в люке, к счастью на репетиции. Ему казалось, что он тогда проявил чудеса сдержанности и дипломатичности, но Хезер сказала, что девочка два дня плакала, ничего не ела и пила слабительное.
Хезер сдернула покрывало и показывала залу пустой стул с расстеленной газетой, картинно вытирая обшлагом лоб. Энни тоже была умница, и Штефан думал, что надо выгнать Эжена, а ее оставить.
Следом шел еще один глупый номер – канарейки, которых наконец выпустили из клетки, должны были повторять мелодии, которые насвистывали выбранные зрители. Подсадку использовать не требовалось, потому что заколдованные птички действительно повторяли что угодно. Номер нужен был чтобы Несс и Инмар успели подготовиться, а единственное его очарование было в милых птичках, которыми управляла милая ведущая. Штефан много раз спрашивал у Томаса, что милого в безголовой женщине, но тот так и не смог объяснить.
Несс с Инмаром показывали номер, который повторяли потом многие цирки. Но для того, чтобы он работал как надо, нужны были талантливые разнополые актеры-близнецы, иначе выходила блеклая подделка. И специальный, многослойный грим, секрет которого Томасу удалось сохранить.
Они выходили на арену в одинаковых мужских костюмах и одинаковом гриме. Оба начинали ухаживать за Энни, а она делала вид, что не замечает, что их двое. Все трое молчали, а Хезер подыгрывала им на пианино – так простая комедия положений превращалась в юмористический перформанс. По крайней мере так говорил Томас, а Штефан говорил, что людям бы попроще.
В один момент Инмар подскочил к Несс и рванул ворот ее сюртука, тут же распавшегося на цветное платье с оборками. Сердце пропустило удар.
– Штефан, вам дурно? Вы как будто сейчас в обморок упадете, – в голосе чародея звучало искренне участие, но Штефан различил издевательские нотки.
– Сюртук… знали бы вы сколько стоит такой костюм…
– Но это ведь часть номера? Там крючки или что-то такое?
– Да, но когда вижу, как он дергает… каждый раз как серпом по яйцам.
Они пропустили момент, когда Несс вслед на сюртуком снимала первый слой грима – одним движением срывала мужское лицо и улыбалась залу искрящимися золотом губами. Дальше начиналась буффонада – незатейливая, основанная на шутках про секс и насилие. Больше всего Штефана удивляло, что эту часть номера тоже ставил Томас – иллюзионист со своим безупречным воспитанием и вкусом, умел поразительно вульгарно шутить.
Сетна выступал перед Эженом, и это был первый раз, когда Готфриду пришлось колдовать. Хезер, объявив номер, спрыгнула со сцены и села рядом. На этот раз – тоже в угоду гардарской любви к роскоши – он покрыл лицо плотным золотым гримом, только глаза и уголки губ подчеркнул черным. Алый сюртук с золотым шитьем был велик ему в плечах – это был костюм шталмейстера, который когда-то носил Штефан. И ему не нравилось, что сюртук не успели подшить.
Сетна ничего не говорил, и Хезер молча стояла в стороне. Он раскидывал руки, распуская над ареной тающих серебристых бабочек, рисовал в воздухе огненные морозные узоры, несколькими взмахами хлыста написал «Кродград» над краем арены.
Судя по тому, что пламя было не только зеленым, но и синим и серебристым – в последний момент на пламя все же решили накладывать морок.
– Слишком много магии, – шепнул Штефан. – Нет ощущения живого пламени.
– Смотри, – улыбнулась Хезер.
