Штефан только мотнул головой. Хезер храбрилась, но выглядела грустной и замерзшей. Хотелось отвести ее вниз, отпоить местным грогом, который Готфрид как-то смешно обозвал, отвлечь от мыслей, которые – они оба это знали – были неизбывной тоской брошенных детей, от которой не было настоящего лекарства.
– Значит – это не запись, – Готфрид, казалось не замечал, что никто не хочет думать об очках. – Это какой-то механизм защиты.
– Вы хотите сказать очки э-э-э… наказали нас за что-то? – удивленно спросила Хезер. – Кстати, а кого вы убили, Готфрид?
– Да. И я думаю, это недоработка, которую создатель не успел исправить… помните, что было в начале? – Чародей притворился, что не слышал последнего вопроса.
– Эйфория, – осторожно сказал Штефан. – Только очень короткая и словно… приглушенная.
– Либо это повреждение, либо чародей пытался записать что-то, что нельзя было записывать. Думаю, это как-то связано с предыдущей… где эйфория.
– Кстати, а не расскажете мне, куда девается кровь? – Хезер сняла с крючка платок и накинула на плечи.
– Кровь? – растерянно повторил чародей. – Ах, эта кровь… Там в уголках скапливается, смотрите, – он достал из кармана чистый платок, перевернул очки и протер окуляр изнутри.
На белой ткани остался едва заметный маслянистый ржавый след.
– И все? – удивилась она.
– У основания трубки, вот здесь, контейнеры с реагентом, их нужно будет менять, но очень нескоро. Я еще сам не до конца разобрался, как это все устроено, но вот здесь узел…
Штефан закрыл глаза. Он не хотел слушать, куда девается кровь, выпитая очками. Хезер была права, их лучше продать – от них слишком много проблем и пока никакой пользы. И с каждой проявленной записью проблем становилось только больше, а польза становилась все более призрачной.
Виндлишгрец оставил в записях какую-то тайну. Возможно, разгадав ее, Штефан бы узнал, почему оказался на «Пересмешнике», и почему родители не выходили из дома в последние дни перед отъездом, хотя на улицах было полно людей.
Узнал бы, почему умерла женщина с черной лентой на подоле, а еще – как заставить человека с таким восторгом смотреть дешевое представление.
Только вот Штефан не хотел этого знать. Даже о представлении – Томас учил его обманывать людей, но это был честный обман фокусника, а не колдовская муть вроде той, что умел призывать Готфрид.
Хезер была права.
– Пойдемте-ка выпьем перед сном, – предложил Штефан, отчетливо понимая, что очки продавать не станет.
…
Первое представление начиналось вечером. Штефан пришел в театр рано утром, успел перепроверить с техниками все снаряды и реквизит, после обеда еще раз порепетировать с артистами, еще раз проверить реквизит и снаряды.
В театре пахло пылью, деревом, канифолью и духами, и Штефан тосковал по эссенции Томаса. Их представление в этом краснобархатном зале выглядело чужим. Лучше бы им развернуть шатер где-нибудь в рабочих кварталах. Пусть там было бы холодно, и прибыль была бы меньше, зато они бы не выглядели бедными родственниками, из жалости приглашенными в богатый дом. Почему-то с Томасом в Рингбурге он ни о чем таком не думал.
«Перформативное представление, – напомнил себе Штефан, влезая в блестящий лиловый фрак. – Символическая победа над смертью. У нас умное, красивое представление, да. Томас себя прекрасно чувствовал в любых залах, потому что был уверен в труппе. И в себе. Или просто на представления Томаса не ходили сумасшедшие меценатки и жадные до чужого антрепренеры?»
Он обернулся. Энни с непроницаемо серьезным лицом рисовала на белых щеках красные круги, Эжен затягивал Несс корсет, а девчонка-костюмер с полным ртом булавок заправляла оборки под полы ее сюртука. Хезер сидела перед зеркалом и наматывала платок на шею, широко улыбаясь отражению, но взгляд у нее был сосредоточенный и холодный. Инмар поправлял грим, часто оглядываясь на Несс. Штефан вдруг подумал, что вообще не помнит, какой у Инмара голос – за него всегда говорила сестра.
Фрак застегнулся с трудом.
«Пора заканчивать жрать, а то в следующий раз застряну под забором», – невесело усмехнулся Штефан.
Готфрид обнаружился у служебного входа. Он стоял, опираясь на замерзшие перила и курил, окружая себя неуместным на морозе запахом сырых листьев. Пальто он так и не сменил, даже свитер не надел, и Штефан поймал себя на навязчивом желании его отчитать. Это был плохой знак – значит, он окончательно принял чародея в труппу.
– Замерзнете, – проворчал он, вытаскивая папиросу. – И так чуть не померли недавно.
Готфрид обернулся к нему и неожиданно растерянно улыбнулся. Чародей был бледнее, чем обычно, и Штефану еще сильнее захотелось отобрать у него трубку и загнать в тепло.
– Я не чувствую холода.
– А по вам не скажешь, – заметил Штефан. – Может, вам рану плохо зашили?
– Нет, я… я не привык… к такой работе, – нехотя признался Готфрид.
Теперь растерялся Штефан. Он подумать не мог, что прошедший войну чародей-проповедник может бояться сцены.
– А как же проповеди?!
– Иллюзии – это совсем другое… такие иллюзии… вы не думайте, Штефан, я докурю и наколдую вам кота, цветочки и все остальное.
