Штефан помнил, когда была сделана эта фотография – это было их первое выступление. Томас смотрел наверх и улыбался, а Штефан страшно гордился собой – ведь это он нашел Пину и Вито.
– Сегодня нет, – спасла его Хезер. – Сегодня они не выступают, госпожа, зато выступит вот этот красавец, смотрите какой. На родине, в Сигхи…
Она безошибочно вытащила фотографию Сетны, босиком пляшущего на углях, и совершенно бесцеремонно оттеснила Вижевскую к ее месту в зале, не переставая говорить.
Штефан со вздохом закрыл глаза и поднес к лицу обшлаг. Ткань заметно пахла канифолью и лавандой – Хезер перекладывала упакованные костюмы саше, чтобы не заводилась моль. Но запах крови и моря никуда не делся.
«Пожар? Теракт? У них все-таки война, и сейчас сюда ворвутся люди из соседнего города и всех расстреляют?» – думал он, продвигаясь между рядами.
– Рады вам… – он, улыбаясь, подобрал оброненный мальчиком из третьего ряда деревянный кораблик.
«Сказать Сетне, чтобы не выходил?..»
– Прекрасный платок, госпожа…
«Сказать всем, чтобы не выходили?..»
– Держи конфетку, славный мальчик, а с вас, сударыня, два литта…
«Что еще может пойти не так? Тигр наконец-то развалится в прыжке, и кого-нибудь покалечит шестеренкой? Давно пора было сдать эту рухлядь на лом…»
– Ленточка на память, госпожа, говорят, вереск приносит удачу…
«Кто-нибудь умрет? Покалечится? Ну точно, обязательно кто-нибудь покалечится, ненавижу театры, о Спящий, да за что мне это все?!»
Он ходил между сидений, улыбался, раскланивался, успевал продавать ленточки и открытки. К счастью, по-кайзерстатски здесь и правда почти все понимали, и никто не вышивал на рукавах серебряное солнце. Он собирал на кончики пальцев прикосновения рук, прохладу шелков, тяжесть монет и шершавую хрусткость купюр, перебирал эти отпечатки, словно клирик четки. Но ничто не успокаивало, даже полный зал, как и обещал Епифанович, даже подсчет выручки, которым Штефан пытался заглушить мысли о том, что все вот-вот умрут.
«Не надо было ехать, – обреченно подумал он, возвращаясь к сцене. – И когда я открываю глаза, и прервано подобие Твое – я должен каяться…»
Взвыл местный, похожий на волынку инструмент, и зал начал погружаться во мрак. Штефан торопливо выбрался в проход, снял с шеи лоток и сел на застеленные мягким ковром ступени.
Хезер бродила по краю сцены, что-то спрашивала у зрителей и показывала на кого-то пальцем. Люди смеялись, и Штефан почувствовал, как тревога немного улеглась – опасность, если действительно была, вряд ли таилась в зале. Не хотелось ждать дурного от людей, которые так легко радуются глупым шуткам.
А сердце все же стучало нехорошо – то и дело сбиваясь с ритма гулким ударом.
Парень из пятого ряда пропел несколько строчек. Судя по раздавшимся смешкам и нескольким щелчкам вееров, песенка больше подходила для кабака. Штефан только тяжело вздохнул. Каждый раз, когда они выступали в театрах, находился вот такой умник, а разбираться с директором приходилось ему. Впрочем, Епифанович вряд ли устроит сцену потому что на представлении кто-то спел что-то неприличное, а канареечки повторили.
Когда Энни вытащила на сцену стул, Штефан тихо вышел из зала, обошел его по коридору и вернулся с другой стороны. Поднялся к последним рядам, сел на ступеньки, ближе к стене, куда не падал свет, и опустил очки.
Зал сжался линзами окуляров, а потом потемнел, но в следующую секунду Штефан с изумлением понял, что видит все так, будто никаких очков на нем нет. Он хотел снять их и проверить, не встроены ли туда линзы для ночного видения, но быстро сообразил, что в таком случае свет обрел бы желтовато-рыжий оттенок.
«А Виндлишгрец хорошо постарался», – подумал он и тут же одернул себя. Незачем засорять запись.
И Штефан, стараясь полностью отрешиться от мыслей и чувств, стал смотреть представление. Он честно пытался заставить себя обрадоваться, посмеяться над номером Несс и Инмара, или хотя бы не показывать раздражения, но у него ничего не получалось. Энни говорила хрипло, Сетна улыбался, как дурачок, и ничего не говорил, а Эжен двигался скованно, словно в первый раз вышел на арену. Запах крови и масла усилился, и Штефан понял, что запись он испортил.
Но когда Сетна показывал номер с крыльями, Штефан поднял глаза к ложе Явлева и понял, что тот его мнения не разделяет – он встал и перегнулся через перила, словно никаких приличий вовсе не существовало. Штефану не требовалось видеть его лицо, чтобы понять, что Явлеву понравился номер.
«А вот хрен тебе, – с удовольствием подумал он. – Зря я что ли с этой слепой нелюдью договаривался».
Колесо для Эжена – белоснежный круг с зубчатым алым краем – спускали на двух черных тросах. Номер закрывал программу, и колесу Штефан искренне обрадовался – впервые за все представление.
– Хорошенькая выйдет запись, – проворчал он, попрощавшись с идеей снять что-нибудь для Вижевской.
