– В вашем этом… чародейском… где вас там учили, в общем, вы пробовали дурь?
– Какую… какую дурь? – опешил Готфрид, опуская трубку.
– Да любую. Может, вы покуривали, или баловались опиумными каплями? Мы покупали в аптеке, их было проще проносить и прятать, чем алкоголь.
– Вообще-то молодым менталистам нельзя, как вы сказали… дурь, – улыбнулся Готфрид. – Но мы… как вы сказали, покуривали.
– Замечательно! – Штефан потушил окурок в уродливом мраморном вазоне. – Вот представьте, что вам предлагают что-то такое попробовать в первый раз. Сначала страшно, а потом вы без этого не можете. Со сценой так же.
– Вообще-то с покуриванием все плохо кончилось, – Готфрид вытряхнул пепел в темную урну у дверей, и Штефан запоздало сообразил, что вазон для окурков не предназначался.
– На сцене не заканчивается, – заверил он и почти поверил в свои слова. – Кстати, я хотел попросить вас… не могли бы вы помочь мне надеть очки?
– Хотите попробовать снять представление?
Если чем Готфрид и нравился Штефану, так это постоянной готовностью работать. Неважно, нервничает он перед первым представлением, или его пырнули ножом в живот.
– Давайте зайдем в гримерку… знаете, кажется, вам надо осторожнее носить этот фрак.
– Это все проклятые местные пирожки. Здесь же заворачивают в тесто все, до чего дотянутся, я даже видел чудовище, которое они называют кулебякой – клянусь, оно размером с лопату для уборки снега! – и внутри была пшеничная каша, – ворчал Штефан, пока Готфрид крепил трубку к его руке дополнительными пластырями.
Он был рад, что за работой и разговорами о кулебяках чародей забыл про мандраж, зато начал нервничать сам. Единственную запись на пластине он сделал, когда Виндлишгрец был мертв. Значит, для того, чтобы снимать не нужен чародей – достаточно просто приладить трубку и надеть очки. Но он не был уверен, что готов снова, уже осознанно, сделать это. А еще не хотел, чтобы кто-то узнал, что представление ему не нравится. Но сопротивляться искушению не мог, к тому же… если он действительно захочет продать очки – нужно, чтобы на них были какие-то записи, кроме тех странных обрывков, что оставил Виндлишгрец. По крайней мере, так Штефан говорил себе, пытаясь не думать о трубке, змеящейся под рукавом.
Он долго сомневался, стоит ли в этот раз выходить в зал с сувенирами – представлял лицо Вижевской и ему заранее становилось тошно. С другой стороны выручка от открыток и кульков с орехами иногда равнялась двум полным рядам распроданных билетов, к тому же Штефан предпочитал заниматься этим сам, чтобы следить за зрителями. Иногда ему даже доверительно сообщали впечатление о представлении (правда, гораздо чаще сообщали впечатление об Энни, но Штефан не возражал). Вздохнув, он повесил на шею лоток, обернулся к зеркалу, чтобы удостовериться, что вид у него жизнерадостный и добродушный, и вышел в зал, тасуя пачку гладких прохладных открыток, словно колоду карт. И замер у первого ряда, слушая, как открытки с шорохом падают в лоток.
Не было запаха канифоли и духов – пахло кровью и горелым машинным маслом. Опасностью, как на улицах Соллоухайм и палубе умирающего «Пересмешника».
– Я тоже чувствую, – со звенящим в голосе весельем сказала Хезер, сжимая его руку выше локтя.
Он обернулся. Она, улыбаясь, смотрела в зал, и в ее темных глазах блестели золотые искры ламп.
– Смотри, вон, кажется, Явлев, – сказала она, указывая на правую ложу.
Штефан прищурился. Без шубы антрепренер ничем не отличался от остальных зрителей – высокий молодой мужчина в дорогом костюме. Почему-то Штефан ждал, что он будет похож на увешанного драгоценностями барона Идущих.
– Герр Надоши. Продадите мне открытку? – раздался за его спиной голос, и запах масла и крови обрел особую терпкость.
– Конечно, госпожа Вижевская, – сказал он, позволив себе еще несколько секунд не оборачиваться. – А почему вы не в соседней ложе?
– Потому что я люблю смотреть из первого ряда.
Она оказалась выше, чем думал Штефан. А выглядела, даже в милосердном полумраке театрального зала, еще хуже, чем при их первой встрече – на осыпающейся пудре неопрятно лежали темные пятна румян, а губы странно, мутно поблескивали, словно она пила густое масло. Он поймал себя на совершенно безумном желании – хотелось взять мокрую салфетку и стереть с ее лица косметику, а потом отвести в гримерную и накрасить заново. Замазывать гримом следы болезней, усталости и побоев Штефан умел очень хорошо, а синяки у Вижевской под глазами как раз напоминали следы удара в переносицу.
– Прекрасно выглядите, госпожа, – широко улыбнулся он, тасуя и расправляя открытки веером.
Вижевская улыбнулась ему в ответ и не глядя вытащила подкрашенную акварелью фотографию.
– Милые, – она, не переставая улыбаться, подняла открытку повыше, окунув ее в желтый свет прожектора, а потом опустила и повернула к Штефану. – Они будут сегодня выступать?
Ему показалось, что верхнюю пуговицу на воротнике вбили ему в горло. На снимке Вито и Пина замерли в прыжке, протягивая друг другу руки. На трико сияли вышитые пайетками вересковые цветы.
