Томас использовал специальные красители, поглощающие свет, и Штефан был уверен, что никто, кроме него не смотрит на тросы, которыми колесо крепилось. Смотрел без особой тревоги, потому что все снаряды он лично проверил перед выступлением, но солью пахло все отчетливее, до того резко, что хотелось бросить все и выйти на улицу. Вдыхать с воздухом острые снежинки, пока не выстудится из сознания вся душная параноическая дурь. И когда Штефан почти решился дать себе пару минут передышки, он заметил, как один из четырех карабинов разогнулся и трос едва заметно провис, наклонив колесо на несколько градусов.
Сердце словно замерло, а потом, встрепенувшись застучало снова – ровно и так сильно, что зашумело в ушах.
«Сейчас эта дрянь сорвется и полетит в зал. И в театры перестанут пускать цирки. И на всякий случай запретят подвесные снаряды», – обреченно думал Штефан, понимая, что бросаться к техникам или на арену уже бесполезно. Можно остановить представление, выгнать людей и…
«И попрощаться с прибылью. И с антрепризой. И Томасу ты отправишь шапку, чтобы на уши натягивал, когда в особняке без дров будет сидеть», – огрызнулся внутренний голос.
Штефан замер. Колесо уже почти опустилось, и он вдруг заметил, как Сетна подобрался, словно приготовившись к прыжку. Его лицо блестело, будто он и сейчас плясал на углях, а поплывший золотой грим отражал мерцающий свет прожекторов.
«Ты успеешь его поймать? А сможешь ли ты его поймать?» – думал он, неосознанно, крадучись пробираясь к сцене. Словно мог спугнуть карабин, и тот выронит из железного захвата петлю троса.
«Да с чего я вообще решил, что оно в зал полетит – может в бок, или проломит сцену и застрянет», – попытался сам себя успокоить Штефан, но сразу понял, что ничего не вышло.
Колесо опасно покачнулось над самой сценой, и он увидел, как трос волной взметнулся вверх.
– В сторону! – рявкнул он, бросаясь к сцене, но голос потонул в скрипичном визге.
Эжен едва заметно подтолкнул колесо, и оно встало в паз легко и надежно.
Только сейчас Штефан понял, что все это время не кровь стучала у него в ушах, а барабанная дробь градом сыпалась на зал. Слишком естественным получилось музыкальное сопровождение.
Лицо Хезер было белоснежным, словно она успела густо припудриться.
Она сказала, что тоже чувствует приближающуюся опасность. Ей тоже показалось, что колесо сорвется в зал?
Штефан заставил себя сесть на ступеньки. Хезер что-то щебетала, Энни звонко отвечала – сейчас ее должны были привязывать к колесу, но он не мог заставить себя смотреть на сцену. Вытирал о штаны ладони и обреченно матерился про себя. Он был уверен, что нужно остановить представление.
Сколько бы он ни смеялся над Томасом и его суевериями, сам за долгие годы работы в цирке научился прислушиваться к знакам.
Хезер носила под воротником булавку с бусиной от сглаза, и чтобы предотвратить беду прокручивала ее против часовой стрелки, как было принято у Идущих. В Хаайргат был короткий заговор, а в Кайзерстате закрывали глаза, чтобы на миг уподобиться Спящему и получить Его власть.
Штефан сам не заметил, как зажмурился и стал про себя рассказывать Спящему Сон, в котором нет ни запаха гари и соли, ни надвигающейся беды.
Но у него ничего не вышло – сначала его сбил с толка едва слышный скрип колеса, которое начала вращать Хезер, а потом глухой стук первого ножа, воткнувшегося в дерево.
«У Эжена десять ножей. Всего десять. Все плохое, что должно было случиться, уже случилось – порвался трос», – сказал себе Штефан и все-таки открыл глаза.
Костюм Энни ловил мигающий белый свет и разбрасывал его зелеными искрами. Прямо у ее правой ладони еще дрожало узкое серое лезвие, а огненный цветок на рукояти ножа разливал по ее белой коже карминные отблески. Замахиваясь, Эжен улыбался ей почти отечески нежно, а за тяжелой вонью горящего механизма было уже ни разобрать ни соли, ни лакричной кровавой ноты.
Второй цветок распустился на рукояти за несколько секунд до стука.
«Готфрид нервничает», – отрешенно подумал Штефан.
Хезер стояла, сложив руки на груди, и канарейки, неподвижно сидящие на ее плечах, казались золотыми эполетами.
Он спустился еще на пару ступенек и нашел взглядом Вижевскую – она сидела, прикрыв лицо дрожащим кружевом веера. Пока Штефан думал, зачем она в темном зале закрывает лицо, Эжен успел метнуть пять ножей – один за другим, пять глухих ударов.
Энни попыталась потянуться и зевнула. Цветы Готфрида дрожали вокруг нее – размазанные алые пятна, живые лепестки в злом зубчатом контуре. А у Эжена, который занес руку для предпоследнего броска, под ногами растекалась живая, акварельно-серая тень.
«А с осветителем-то что?» – раздраженно подумал Штефан, и в следующую секунду понял, что осветитель тут ни при чем. Только чародей мог заставить тень ожить, почернеть и обвивать щупальцами сцену.
«Готфрид?..»
Штефан хотел остановить бросок, но предупреждение застряло в горле, запертое животным, неконтролируемым страхом – если он закричит – Эжен точно собьет удар.
