Краем глаза он заметил движение на первых рядах, но обернуться не успел, потому что тень исчезла, а нож глухо воткнулся прямо над макушкой Энни. Только цветка на рукояти не было.
«Ни тени, ни чародея. Могло быть и хуже», – мрачно подумал Штефан, слушая, как барабанная дробь нагнетает напряжение перед последним броском. Останавливать представление было незачем, даже запах слился в один тревожный, маслянистый акцент.
Лезвие последнего ножа отразило мигающий свет вслед за белым росчерком манжеты Эжена.
Тень вернулась так же неожиданно, как появилась – выросла за колесом, растеклась по сцене густой бликующей тьмой, похожей на отработанное масло из отжившего механизма. Сбоку раздалось несколько восхищенно-испуганных вздохов, и в этот момент запах исчез, и зал наполнила привычная театральная духота.
Штефан так и не смог разобрать, появилась тень до броска или после, но главное случилось – последний, десятый нож, вновь выделенный беспощадным алым цветком, вонзился в колесо.
Хезер должна была закончить представление. Ничего Штефану не хотелось так сильно, как увидеть эту сцену пустой, без колес, сломанных карабинов и теней. Тогда они с механиками обязательно разберутся, почему колесо чуть не упало, и с Готфридом он тоже разберется – пусть объяснит, что за дрянь маячила у Эжена перед лицом, мешая ему…
Мысль оборвалась, потому что в зале стояла тишина, такая же густая и непроницаемая, как недавний кровавый смрад.
Хезер стояла у края сцены, зажмурившись, и что-то шептала, а птицы вились над ее головой, не издавая ни звука. Эжен сидел на сцене, уставившись на колесо, и Штефан понял, что же не так раньше, чем заставил себя посмотреть на Энни.
Не было десятого удара.
Штефан поднял глаза. Удар не затерялся в барабанной дроби. Алые цветы погасли, но серебристая рукоять отчетливо выделялась на зелени костюма – под левой грудью, над золотым шнурком, выделяющим лиф. В мигающем белом свете то вспыхивало, то гасло лицо Энни – белое, с алыми кругами на щеках. Только глаза закрыты, и от уголков губ к подбородку тянутся черные струйки, словно у старых кукол-марионеток.
– Энни, – ошеломленно пробормотал Штефан, поднимая руки к лицу. Чтобы протереть глаза, открыть их снова – и понять, что все это ему привиделось. Но что-то мешало металлическое, ледяное.
«Очки», – вспомнил он.
И встретился взглядом с Вижевской. Она смотрела прямо на него, и на ее лице был написан вопрос, а глаза оставались мертвым стеклом.
«Вы все еще хотите, чтобы я объявила о контракте?» – спрашивали ее вздернутые брови и ломаная полуулыбка.
«А вы можете это сделать?» – отвечала вопросом горькая скептическая усмешка Штефана.
– Я люблю играть, – беззвучно ответили ее губы.
Если ему не показалось, и она действительно предлагала выполнить условия сделки – это был шанс, тонкий и скользкий, но все же пока единственный шанс сохранить «Вереск». Она обещала не платить им денег и не устраивать выступлений, но что если фиктивная протекция поможет им спокойно уехать из страны?
Штефан бросил быстрый взгляд на сцену. Она была пуста, только на белом настиле высыхали серые пятна – следы бутафорских слез, которые проливала Несс Вольфериц в сценке с фальшивыми похоронами Инмара.
Проклятая сука Несс Вольфериц, которая написала Явлеву письмо, потому что когда-то доверилась Томасу, а он не смог сдержать своих обещаний. И Штефан его обещаний сдержать тоже не смог.
А еще был мальчик Сетна, который так долго представлялся этим именем, что почти забыл настоящее. Мальчишка, пропахший бензином и подводящий золотом глаза.
Что он, Штефан, им даст? Даже Несс, которую он ненавидел – что он может для нее сделать?
«Нет», – покачал головой Штефан и беззвучно повторил:
– Нет.
Пусть Несс катится к своему Явлеву, который обещал ей действительно хорошее будущее. Пусть заберет еще мальчишку-факира, который теперь вряд ли станет драться с кем-то из-за женщин.
Пусть их судьба будет счастливее, чем его.
И оцепенение спало.
– Свет! – гаркнул он, сметая оцепенение зала. Арена погрузилась в полумрак, на задних рядах завизжала женщина, а Штефан вдруг отчетливо понял, что теперь точно все потеряно.
Отчаяние укусило переносицу, расползлось по сознанию мазутным пузырем. Настоящее, совсем не похожее на колдовской дурман.
Люди повскакивали с мест и бросились к проходам. Штефан инстинктивно прижался к стене и зажмурился – ничего худшего, чем прорываться через толпу к сцене он даже представить не мог.
«Кто будет отвечать?.. У театра должны дежурить жандармы. Они будут здесь через несколько минут, – лихорадочно соображал он, пытаясь отвлечься. – И найдут в труппе дезертира с ломаными блоками, а если еще узнают про тень? Какое у него гражданство?.. А, да какая теперь разница!»
На сцене раздался грохот, и Штефан даже нашел силы понадеяться, что колесо с трупом не уронили, торопясь убрать от зрителей. А впрочем, если бы и уронили – какая разница. Энни, может, посмеялась бы.
«А я знаю, кто теперь посмеется», – с ненавистью подумал он, открывая глаза и оборачиваясь к первому ряду. Вижевская, голубое платье, черный веер – у седьмого места.
