– Заткнись, – хрипло попросил он, зажимая ей рот, но тут же отдернул руку – она зло, по-крысиному укусила его между большим и указательным пальцем.
– Штефан, ты все-таки совсем охренел, – зло прошептала Хезер. Вырвалась, села на краю полки, поправляя рубашку. – Ну-ка посмотри на меня… идем. Пошли, давай, – она быстро обулась, даже не зашнуровав ботинки, и потянула его за собой.
Он нехотя подчинился, потому что не видел смысла сопротивляться. А еще он не хотел, чтобы проснулся Готфрид и начал задавать вопросы.
Хезер вытащила его в темный коридор.
Поезд вздрагивал и качался. За глухо затянутыми изморозью окнами выла метель. Хезер бросила на него яростный взгляд, а потом схватилась за оконную ручку и рванула на себя.
Воющая тьма ударила ему в лицо, едва не сбив с ног. Грохот обледенелого металла теперь звучал совсем близко, отчетливо и беспощадно.
Ветер выл в такт скрипу пластин и ударам колес о рельсы.
Ветер полнился осколками стекла, которые вонзались в кожу, и по лицу, кажется, уже потекло что-то теплое.
Хезер стояла под окном, в тонкой рубашке и растоптанных ботинках. Качалась на каблуках, обхватив себя руками, и в ее черных волосах оседала снежная пыль.
Штефан, стряхнув оцепенение, бросился к окну. Ледяной металл обжег кожу, осколки стали еще злее. Окно скрипело набившимся в пазы снегом, а ручка визжала, когда он пытался ее повернуть. Когда он почти справился, поезд неожиданно тряхнуло. Хезер упала ему под ноги, а окно с хлопком раскрылось, ударив краем ледяной рамы в переносицу.
– С-с-сука! – прошипел он, рывком возвращая окно на место. – Нос же только сросся! Хезер, кедвешем, что же ты…
Она сидела на полу и рыдала, закрыв лицо руками. Штефан посмотрел на нее и ужаснулся – она была в шерстяных штанах и шелковой рубашке. Он быстро стянул свитер, в котором спал, заставил ее надеть, пока холод не вылизал остатки тепла из шерстяных петель.
– Ну чего ты, кедвешем, все хорошо, – бормотал он, помогая ей подняться и пытаясь сообразить, почему она плачет. Он помнил все случившееся, но воспоминания путались, затянутые странным туманом. Словно это все и не с ним происходило.
– Штефан! – всхлипывала она, обняв его за шею. – Ты такой мудак, Штефан, я когда-нибудь тебя убью!..
– Ну и славно, а теперь пойдем в купе, здесь холодно…
– У тебя рожа была как когда ты купил у Идущих тот порошок и чуть не сдох!
Он только закатил глаза. Когда-то в юности он действительно обнаружил, что растертые в пыль кристаллы можно сжигать на конфорке и вдыхать дым. Правда на счет «сдох» Хезер преувеличивала – он всего лишь спал сутки, а потом его трое суток рвало. И Штефан не хотел думать, в какой из этих моментов у него было лицо как сейчас.
– Я просто…
– Это было красиво, – Хезер села на край полки и протянула ему одеяло. – Это было так красиво, Штефан, я даже думала, что ты правда… ну, проникся…
– Что было красиво, моя рожа? – шепотом спросил он, покосившись на спящего Готфрида.
– Нет, запись… представление… я и не знала, что ты так любишь… цирк, – последнее слово она просипела, словно оно застряло в горле. – И что я такая красивая в гриме…
– Не в гриме, – проворчал он. Больше чтобы утешить, хотя он действительно считал Хезер красивой. Но она, казалось, вовсе не слышала.
– А потом… потом… знаешь, я когда Энни увидела – испугалась. Подумала, как это ужасно, несправедливо, потом – что тебе будет плохо, потом про Томаса… а ты… ты… как будто Энни была твоя дочь… нет, как будто… она несколько мгновений была твоей дочерью!
Штефан хмыкнул и дернул плечом. Он не хотел впадать в сентиментальность. И думать об Энни на самом деле тоже не хотел.
– А что видел ты? – Хезер вцепилась в его запястья так, что ее ногти вонзились под кожу. – У тебя лицо было дурное, ты не говорил почти, и глаза черные-черные! А сейчас… мне показалось, что ты меня убьешь!
– Вообще-то планы были немного другие, – признался он.
– Да поняла я, какие у тебя были планы! Но это словно не ты был…
– И ты решила, что меня приведет в чувство открытая форточка?
– Я вообще-то думала, что надо дать тебе воздухом подышать и Готфрида разбудить чтобы он тебе мозги вправил. Хотя он пытался, но сказал… я не поняла, что он сказал. Так что ты видел?
– Не знаю. Тут вопрос не в том, что я видел, а в том, что чувствовал…
Тоска снова вздрогнула в груди. Теперь, когда ветер и грохот сменились монотонной зябкостью темного купе, мир снова стал казаться серым.
– Не надевай их больше.
– Придется, Хезер. Раньше ничего подобного не было… надеюсь, это больше не повторится, – соврал он.
Она молча теребила выбившуюся из рукава нитку. Наконец положила руки на колени и сказала:
– Это добром не кончится.
– Брось, кедвешем, – криво улыбнулся Штефан. – Мы везем колдовские очки в место, которое Спящему не снится, к милой женщине с обостренным чувством прекрасного. Ну что может пойти не так?
…
Поезд прибыл на станцию глубокой ночью. Только ступив на скользкий ледяной перрон, Штефан заметил, что свет горел только в их купе. Остальные скалились чернотой из-под изморози. К тому же Штефан умудрился пропустить момент, когда отцепили остальные вагоны.
