– Ну и что? – рыкнул он, все-таки вырываясь. С трудом сел, потянулся к очкам, и тут же убрал руку. – Готфрид? Готфрид, вы здесь?
– Да, – настороженно ответил чародей.
Штефан с трудом сфокусировал на нем взгляд. Он сидел на краю кровати, подавшись вперед и сцепив руки замком.
– Вы можете… можете…
– Нет, – строго ответил Готфрид. – Не могу. Что вы видели, Штефан?
Хезер встревоженно заглядывала ему в лицо, и Штефан нашел силы встать, только чтобы не видеть ее глаз.
– Представление, – ответил он, тяжело опираясь о стену.
– Врете, – отрезал Готфрид. – Это мы с Хезер видели представление.
– Вот как, – равнодушно сказал Штефан, шаря по карманам в поисках платка. – Вот как. А я, по-вашему, видел что-то другое?
– Вы стонали и обтирали пол лицом, как нанюхавшийся валерианы кот. Какой из номеров вас так впечатлил?
Он хотел огрызнуться, но промолчал. Хезер протянула платок, и Штефан, не глядя, выхватил его из ее рук.
– Хорошо, я ничего не видел, – признался он. – Я… чувствовал. Помните то чувство перед тем, как… блок на очках, помните? Когда вы, Готфрид, вспоминали про какие-то убийства, а Хезер про родителей?
Чародей кивнул.
– Вот это чувство… только… дальше, – выдохнул Штефан. – Дальше…
– А давайте-ка попробуем еще раз, – вдруг вкрадчиво предложил Готфрид, словно забыв о своем «не могу».
– Вы что, ему же плохо! – возмутилась Хезер, встав перед Штефаном, словно пытаясь его загородить. – А если ему станет хуже?!
– Отойди, – просипел он, попытавшись оттолкнуть ее. – Не мешай…
Хезер развернулась и подобралась, словно готовясь к броску.
– А ну-ка руки, – прошипела она. – Совсем сдурел?! А вы, Готфрид, прекратите ему потакать! Нам вечером нужно сесть на поезд. Если этого, – она раздраженно кивнула на Штефана, – удар хватит, нам что делать?
Готфрид попытался что-то сказать, но Хезер остановила его резким взмахом руки и обернулась.
– Тебе нужно умыться, – глухо сказала она. – Слуги Вижевской решат, что мы съели их хозяйку.
Штефан слушал ее и чувствовал, как душу все больше затягивает тупое равнодушие. Какая разница, что делать – умываться, садиться на поезд или выйти из дома, лечь на снег и умереть, если та, новая, лучшая реальность, ускользнула от него. Разбилась искрами о грязные доски, утекла в рассохшиеся щели.
Покинула его.
…
Штефан лежал, замерев на той мерзкой грани реальности и сна, когда реальный мир никак не желает погаснуть, но иногда размывается или рывком проваливается в какой-то мутный абсурд. Клирики говорят, что бессонницей Спящий отмечает грешников. Что же, у Штефана было достаточно грехов.
Хезер ругалась с Готфридом. Их голоса мешались со стуком колес, дробивших предложения на неровные части, но все еще скованное апатией сознание Штефана складывало их, как мозаику.
– … эксперименты свои! Он очень уязвимый человек…
– … что он достаточно стабильный и уравновешенный…
– … и вам неправильно показалось, ясно?.. Штефан не станет ни с кем делиться… ему сейчас очень плохо…
– Зачем же он ввязался в эту…
– … спасал! Он вечно кого-то спасает, то Томаса, то девочку из кабаре, то гимнастов, то еще… ворчит потом, что мимо шел, а оно само пристало…
– … Ида Вижевская…
– … похоронил! Оставьте его в покое, ясно, иначе я ночью вышвырну эти проклятые… доказывайте потом своей Вижевской, что новое искусство…
– … что я должен по-вашему…
– … да помогите же ему!
– … пока не понимаю, что произошло…
Штефан наконец провалился в пустой и тягучий сон.
…
Когда он проснулся, тупое равнодушие никуда не делось, наоборот, оно словно набухло, потяжелело, сжало ребра и забило нос. Приходилось напоминать себе, как и зачем дышать. Мысль о смерти больше не казалась ему привлекательной, ведь в смерти нет чувств, а он ничего не хотел так сильно, как снова научиться чувствовать.
Хезер спала рядом, на узкой трясущейся полке. Жалась к его боку, щекотала лицо пропахшими дымом кудрями, и ее кожа была странно горячей под тонкой тканью рубашки.
Несколько минут он лежал, положив ладонь ей между лопаток. Только прижимал чуть сильнее с каждой секундой, все отчетливее чувствуя острые позвонки. Потом кончиками пальцев отодвинул ткань ворота ее рубашки и коснулся губами обнаженной ключицы.
– Штефан? – сонно пробормотала Хезер, пытаясь отодвинуться.
Он не стал отнимать ладонь. Хезер замерла. Потом снова попыталась отстраниться, а Штефан, все еще скованный обрывками сна и опустошенный колдовством, почувствовал только глухое раздражение. Тепло потекло из-под одеяла в холодный полумрак вагона, а Хезер почему-то никак не желала понять, что ему нужно.
Если нет очков – можно найти другой способ испытать нечто подобное. Пусть хоть на несколько мгновений, пусть не так ярко, но ему требовалось хоть чем-то наполнить свое существование, чтобы хотя бы вспомнить, зачем он живет.
Ради того, чтобы снова надеть очки, конечно. Но если нет очков… сейчас ему подошла бы любая женщина. Важен был результат, и чем скорее он к нему придет – тем лучше.
Кажется, Хезер пыталась еще что-то сказать, но ее голос казался досадной помехой, шумом, вроде грохота колес.
