– Вы же не чувствуете холода, – съехидничала Хезер, пряча руки в шапку Штефана, как в муфту.
– Помните, я говорил, что люди моей веры после смерти попадают в ледяную Ночь? Так вот, до этой чудесной страны я не считал это серьезным наказанием.
– Как вы думаете, в поместье Вижевской тепло? – тоскливо спросила Хезер, быстро прикладывая согревшиеся ладони к щекам и тут же пряча обратно.
– Судя по ее лицу – не очень, – безжалостно заметил Штефан.
– Бросьте, Ида – хрупкая женщина, к тому же весьма болезненного вида. Вряд ли она долго протянула бы в таких условиях, – заступился за Вижевскую Готфрид. – А вот нам бы все-таки очки, а?..
– Когда вы там успели разглядеть, – проворчал Штефан, обводя кончиком пальца золотые линзы. – Хочешь выйти, кедвешем?
Хезер только мотнула головой и сжала шапку так, что под ногтями осталось несколько серых шерстинок. Штефан, вздохнув, надел очки и успел только поморщиться, когда Готфрид положил ему на затылок ледяную ладонь.
И не стало ни холода, ни полутемной каморки с закопченным железным ящиком. Из того, несуществующего мира к нему снова пришел красный бархат сидений, плотный ворс ковра, запахи духов, тающего воска и канифоли. И Энни была жива, и ее костюм дробил свет на зеленые осколки-искры и разбрасывал их по сцене.
Штефан был недоволен. Перебирал теплые гладкие открытки, бросал злые взгляды на Вижевскую и Явлева, а потом начинал разглядывать рукава, позволяя музыке и голосам со сцены течь где-то на периферии сознания.
Это было совершенно новое чувство. Он словно плыл по своей недавней памяти, не сопротивляясь течению и позволяя ей заливать глаза и рот, но все же теперь он ярче ощущал себя-зрителя. И где-то глубоко, под яркими образами, под принесенным из прошлого теплом, кололась досада. Нужно было смотреть представление, а не разглядывать рукава. Сесть рядом с Вижевской, смотреть на Энни, на Эжена, на последнее представление «Вереска». Но он разглядывал рукава, зал, подмечал какие-то детали вроде стершегося каблука Энни или тлеющего эполета Сетны. И не оставил памяти, яркого, живого отпечатка дня, в котором его цирк продолжал жить.
Подвох Штефан заметил на моменте с карабином. Он смотрел, как кренится колесо, но вместо тревоги и раздражения чувствовал нечто странное, смесь любопытства, предвкушения и зарождающейся злой радости. Это чувство вспыхивало яркими огоньками, словно искры с костюма Энни, разгоралось все сильнее, кололо виски и разливалось в горле, словно он пытался залпом выпить стакан шнапса.
Пальцы Готфрида на его затылке дрогнули, и Штефан успел понадеяться, что сейчас все закончится, но чародей только крепче прижал ладонь, и в этот момент сознание окончательно померкло.
Не стало Штефана-зрителя, и Штефана-в-прошлом не стало тоже. Теперь вместо него был кто-то другой – что-то другое – дурное, завороженное, упивающееся моментом.
Первый нож с глухим стуком вонзился в колесо, и жар хлынул от висков к затылку, оглушая и кружа. Теперь это походило на десяток растворившихся в крови дурманных кристаллов, нечто одновременно человеческое, порочное и злое, и вместе с тем – незамутненно-звериное счастье. Штефан, не выдержав, начал опускаться на пол, выставив перед собой руки.
Когда в колесо вонзился второй нож, он лишь вздрогнул от экстатической вспышки, продолжая медленно опускаться на пол.
Чтобы, когда следующие пять ножей подряд ударились о колесо, осветив сознание алыми вспышками лепестков на рукоятях, он мог лежать, прижавшись щекой к прохладным доскам.
Чтобы в мире осталось что-то реальное, тонкая мембрана между ним и цветной, вращающейся бездной там, под этими досками.
Но когда с предпоследним броском вспышка не пришла, Штефан готов был ногтями процарапать путь туда, вниз, только бы упасть, раствориться и замереть в вечном мгновении, когда…
– Бросай же, – просипел он, ударив ладонью по доскам, которые стали неожиданно горячими и шершавыми. – Брос-с-с-са-ай…
Вспышка пришла, когда Штефан увидел черные струйки крови на подбородке Энни. И вместо ужаса, вместо горечи, вместо всего тяжелого, бесполезного, пришло совсем иное.
Он никогда не был творцом. Штефан бы ни за что не смог описать это чувство, но когда оно начало отступать, он предпочел потерять сознание. Хотя, пожалуй, хотел бы умереть.
…
Он очнулся на полу. Очки по-прежнему были на нем, на лице едва начала застывать пошедшая носом кровь.
– Штефан?.. Штефан?!
Голос Хезер звучал словно издалека и казался отвратительным. Отвратительны были доски, запах пыли, дерева и снега, отвратительны пальцы Готфрида на висках.
Он хотел туда, к цветной вращающейся бездне. Он почти растворился в ней, почти потерял свое ничтожное, опостылевшее «я», рассыпав его колкими искрами. И вот он опять здесь.
– Штефан, ну что с тобой? – в голосе Хезер звучало отчаяние. И оно тоже раздражало.
В том мире, откуда он вернулся, не было боли.
– Все в порядке, – прохрипел он, пытаясь перевернуться на живот. Хезер схватила его за плечи, пытаясь помочь, и он с трудом сдержался чтобы не сбросить ее руки.
– У тебя все лицо в крови…
