– Никого нет, – буркнул он.
– Это обязательное условие, – развел руками парень. – Что нам потом делать с вашими деньгами?
«Если банк спрашивает, что делать с моими деньгами – значит, Спящий просыпается», – мелькнула злая мысль.
Можно было указать Вижевскую или Явлева. Вот он посмеется, если ему придет извещение о том, как были потрачены его же деньги!
Но Явлев вполне мог сообщить Епифановичу, который скоро поймет, что его обокрали.
– Баронесса Ида Вижевская, – обреченно ответил Штефан.
…
Никакого праздника в соседнем вагоне не было – его просто целиком выкупил табор Идущих. Но Хезер сообщила, что у них похороны – хоронят юную артистку, ее пожилого любовника и целую антрепризу. Штефан хотел ее остановить, но Хезер одной рукой держала за рукав Готфрида, а другой уперлась в косяк, перекрывая выход. Готфрид растерял свое отстраненное благодушие, с ужасом глядя на необъятную Идущую с золотыми зубами, с которой говорила Хезер, и пытался пятиться к выходу. Штефану казалось, что он заранее знает, что сейчас будет, и он просто разглядывал перевитый светящимися лентами потолок. За спиной женщины раздавался шум, звон гитары и вой инструмента, похожего на флейту, а еще отчетливо пахло специями и мокрой звериной шкурой – кажется, Идущие везли с собой каких-то животных.
Словно отозвавшись на его мысли, под ноги Штефану бросились несколько тощих трясущихся собак, похожих на левреток.
– Пёсь-ки, – оскалилась Идущая. – Вам нравятся пёсь-ки?
Одна из собак присела, и, глядя прямо ему в глаза, начала мочиться у его ботинок.
«Ненавижу, чтоб их, Идущих», – тоскливо подумал Штефан, отходя в сторону.
Наконец, женщина отошла, жестом приглашая их в пропахший табаком и зверьем полумрак.
Штефан сжал руку Хезер выше локтя и шагнул вперед, готовясь принять неизбежное.
…
«Неизбежное», завершившее моральное падение Штефана, наступило через сутки, когда поезд сделал остановку.
Штефан, не просыхавший с того самого момента, как они вошли в проклятый вагон, подхватил такую же пьяную Хезер, и они, вместе с тощим медвежонком Идущих, на темном заснеженном перроне, на глазах ошалевшего Готфрида, под такт хлопков и звон бубнов плясали чардак.
Спустя три дня Штефану казалось, что если Идущие с их гитарами, горькой травяной настойкой и бубнами и существовали, то где-то в другой реальности. В той же, где мог существовать цирк, городские огни, кружевной город, укрытый снегом. Яркие краски, громкие звуки и запахи, которые не запереть во флаконы даже самому талантливому парфюмеру.
В его новой реальности были только деревья, черное небо и снег. Если в Кродграде Штефан понял, что снег умеет сглаживать очертания и отражать свет, то на маленькой безымянной станции посреди леса ясно осознал, что снег умеет поглощать звуки. Что снег – действительно хищник, голодный и жадный. Он сжирал контуры дома, подбираясь к окнам снизу и заваливая крышу, налипал на еловые лапы, делая их неуклюжими и белыми. Только рельсы почему-то не заносило, и они тянулись в бесформенный белый лес безжалостными черными линиями.
Вижевская велела им отправляться вперед. Купила билеты, дала инструкции и пообещала, что слуги пустят их в поместье. Сказала, что сама прибудет на следующий день, сразу за ними. Тогда Штефан только кивнул и забрал билеты, но теперь ему отчего-то было страшно. Это там, в живом, звенящем Кродграде Вижевская выглядела эксцентричной аристократкой, которая не умеет пудрить лицо. Теперь он оказался в мире, откуда она пришла, и простое обещание зазвучало угрозой.
Им предстояло провести на станции двое суток – потом придет поезд, на котором они доберутся до поместья. Вижевская объяснила, что слухи о том, что дом стоит в лесу – всего лишь домыслы, и вокруг есть вполне жилая деревня. Теперь Штефан ей не верил – никто не может жить в этом белом беззвучии.
Хезер переоделась в мужской костюм. Через полдня надела поверх шерстяную черную юбку и еще пару свитеров. Даже Готфрид откуда-то взял теплые вещи, и белый шелк петли сменил широкий черный шарф. Денег, которые они заплатили станционному смотрителю за чай, сахар и бренди хватило бы на роскошный обед в рингбургском ресторане. Когда они сидели в комнате, вокруг железного ящика с углем, одежда помогала, но, стоило выйти на улицу, становилась бесполезной. Ткань мгновенно выстывала и покрывалась инеем, который таял, стоило зайти в дом. И тогда к холоду прибавлялась еще и сырость.
На этот раз Штефан успел купить согревающий эликсир, но оказалось, что против такого холода он почти бессилен. Они пили по флакону перед сном, и лживого тепла едва хватало на то, чтобы уснуть. На второе утро Хезер даже в шутку предложила им спать втроем, и Штефан, переглянувшись с Готфридом, понял, что они оба несколько секунд всерьез рассматривали эту мысль.
К обеду, за восемь часов до прибытия поезда, Готфрид не выдержал.
– Штефан, я понимаю, что у вас горе, но может нам посмотреть последнюю запись? Я хочу рассмотреть тень, к тому же в театре было тепло.
