Штефану почудился вызов в его словах, и ему захотелось одернуть чародея – теперь не имел никакого значения рост Берты, ее кошмарный протез и собачьи черепа на заборе. Все их прошлые неприятности были полной чушью по сравнению с тем, что в доме посреди леса что-то тянется из стен.
– Verno, – спокойно ответила она. – Ne uchi menya, koldun. Eto ty syuda prishel.
– Что она сказала? – тихо спросил Штефан по-морлисски.
– Сказала, что у нас проблемы, – фаталистично ответил Готфрид.
Берта толкнула дверь и с улыбкой посторонилась, приглашая их войти.
Штефан был уверен, что не сможет уснуть. Представлял, как всю ночь будет смотреть в стену, из которой вот-вот что-то потянется. Или разглядывать прикроватную тумбочку, в ожидании когда же на ней появится какой-то предмет, который нельзя трогать.
Странное это было чувство, похожее на предвкушение – Штефан даже в детстве не боялся темноты. Может, только в том, забытом детстве, а потом он боялся только кораблей и морских змеев. Сейчас ему предстояло ощутить нечто иррациональное, непохожее на прошлые переживания. У него даже мелькнула мысль надеть очки, но пока они с Хезер устраивались, мысль выскользнула да где-то потерялась. В спальне было темно и душно, но тепло. Даже слишком тепло, хотя угли в камине едва тлели. Под толстыми одеялами в накрахмаленных синих пододеяльниках обнаружились завернутые в белую ткань грелки.
Берта пообещала, что когда угли прогорят, дышать станет легче, напомнила, что нельзя открывать окна и ушла, оставив их с Хезер вдвоем.
Они переглянулись, посмотрели на бархатные шторы, красные тени от углей на полу. А потом Хезер фыркнула, разделась, бросив одежду прямо на толстом ковре у кровати, забралась под одеяло и затихла.
Штефан постоял, разглядывая золотистый узор на обоях, а потом плюнул и лег спать.
И уснул в то же мгновение, как закрыл глаза. Если из стен что-то и тянулось – его это нисколько не волновало, потому что проспал он до самого обеда, и не проснулся бы, даже если бы Берта села рядом с его кроватью и начала обгладывать собачьи кости.
Когда он открыл глаза, Хезер еще спала. Если революция не помешала ей спать, то страхам из-за надписи на чужой двери это тем более было не под силу.
Одежды, которую он повесил вчера на спинку кровати, не было. Саквояж нашелся в огромном пустом шкафу.
– А если я нищий, и у меня одни штаны, доставшиеся от отца? – проворчал он. – Даже подтяжки забрали, нелюди. Хоть бы сказали – я бы посмотрел, как они будут их стирать…
Комната, где их поселили, была просторной и почти пустой. Дальний от двери угол почти целиком занимал шкаф, вдоль стены тянулся огромный стол из красного дерева, рядом с которым зачем-то поставили секретер. В секретере обнаружилась пачка дорогой писчей бумаги, стопка конвертов, чернила и несколько перьевых ручек.
У другой стены стояла кровать, на которой они спали. Больше мебели в комнате не было – даже стульев.
– То есть секретер вы поставили, а сидеть можно и на полу. Ну-ну. Главное ночью ничего не жрать.
Он подошел к окну и с мстительным удовольствием раздвинул плотные синие шторы и распахнул ставни. Несколько секунд щурился, привыкая к белоснежному свету.
Стекла были такими прозрачными, что он не сразу понял, что они вообще есть. Только тогда до него дошло, что ставни почему-то не снаружи, как полагается, а внутри дома. Штефан видел такое впервые, но решил, что это не главная странность.
Окна вели во внутренний дворик, по которому носилась и валялась в истоптанном снегу маленькая пятнистая собачка.
Штефан усмехнулся, и хотел закрыть ставни, чтобы не мешать Хезер, но заметил искрящуюся белую полоску между рамой и подоконником. Провел ладонью – холодом не тянуло. Значит, это действительно была соль, та самая, которой нельзя касаться.
– Прямо в окно мыши ломятся, – пробормотал он и потянулся к ставням. И снова опустил руку – на темной раме и подоконнике виднелись короткие, глубокие царапины, обнажающие светлую древесину. Вокруг каждой царапины были густо рассыпаны точки, похожие на следы от тонких гвоздей.
Сначала Штефан решил, что это следы когтей, и шутить про мышей сразу расхотелось. Но потом, приглядевшись, понял, что царапины скорее оставило лезвие ножа.
Штефан еще недолго постоял, разглядывая изуродованное окно, а потом решил, что ничего не хочет об этом знать, закрыл ставни и плотно задернул шторы. Оделся в полутьме и вышел из спальни, надеясь, что дом не состоит из лабиринта путаных коридоров с ловушками.
Коридор был широким и хорошо освещенным. Штефан без труда нашел выход на лестницу и тут же перегнулся через перила, чтобы рассмотреть то, что происходило внизу.
Девушка в платье горничной тащила огромную корзину, полную белья. У нее под ногами распластался огромный рыжий кот, которого она пинками двигала перед собой.
– Фройлян моет полы? – дружелюбно спросил Штефан, впрочем, не рассчитывая, что его поймут.
Девушка подняла глаза и улыбнулась. Подвинула кота ногой и поставила корзину на пол, поправила выбившуюся из-под косынки светлую прядь.
