Дыши полностью

– Я видел мир иначе и думал, что это и есть мой дар. Я боялся, что получил дар не в то время, но не думал, что не получил его вовсе.

– Подожди, не торопись. Ещё ничего не известно.

Он повернулся и посмотрел в мою сторону.

– Да ладно тебе, всё ясно.

– Что ясно?

Он замолчал и снова посмотрел в окно.

– Посмотри в окно.

Я сделал, как он попросил.

– Так?

– Что ты видишь?

Я понял, что он хотел сказать, и ничего не ответил ему.

– Ну же, не молчи. Скажи мне, что ты видишь?

Я молчал.

– Или вот, осмотри эту палату. Как тебе? Красивая? Какого цвета стены? А пол светло-коричневый? Я просто не знаю. Могу лишь предположить.

Я молчал.

– Нет, нет, ты пожалуйста говори. Опиши мне их, чтобы я их мог хотя бы представить. Зачем представлять, спросишь ты? Да затем, что я не вижу ничего. НИ-ЧЕ-ГО. Здорово, да?

Я молчал, потому что не каждый день приходится разговаривать с друзьями, которые теряют зрение. Он вдруг засмеялся.

– Что в этом смешного?

– Я теперь круглыми сутками любуюсь квадратом Малевича. По-моему, это огромный плюс, – он вновь засмеялся, а потом он замолчал, заплакал, а я сидел молча, и к звукам больничной жизни, доносившимся из коридора, добавились рыдания маленького толстого мальчика, который только и мечтал, что стать великим художником. Каждую ночь, что он сидел, сгорбившись над рисунком, он убивал себя. Каждый мазок кисти, каждый штрих, каждая линия выжигали его зрение. Делали его слепым.

Эта история – не про извлечение уроков из чужих ошибок.

– Тебе сделают операцию, – сказал я, – обязательно сделают, и ты будешь великим.

– Я даже холста не смогу увидеть, о каком величии ты говоришь?

– Ты не сдался, когда проиграл на конкурсе, не сдашься и здесь.

– Это другое, – заплакал он.

– Не сдашься, – громко сказал я, убеждая его, – не сдашься! – повторил я, убеждая уже себя.

– Знаешь, зачем мне всё это было нужно?

Я помотал головой.

– Я не хотел всю жизнь прожить так же уныло, как проживают её все. Один день – копия второго, затем ещё одна и ещё одна. Я смотрю, как тяжело моим родителям, и не хочу такой жизни. Ради чего всё это? Рано просыпаться, завтракать, ходить в школу или на работу, потом возвращаться, ужинать и ложиться спать. А потом ещё и ещё, и ещё, и ещё и ещё…

Он повторил это слово несколько раз.

– Я не хочу ненавидеть собственную жизнь. Да о чём я? – воскликнул он, – Это и не жизнь вовсе.

Ему девять, он боялся стоять в очереди один, но послушав его речи, могло показаться, что он гораздо старше.

– Я должен был достичь успеха. Обеспечить себе и моим родителям комфортную жизнь, стать знаменитым, остаться в истории. А в итоге… – он замолчал и вновь заплакал.

Он лежал в больнице уже неделю. Ему нужна была операция, на которую его родители искали деньги. Неделю я навещал его. Разговаривал с ним. Описывал происходящее на улице, часто он просил меня остаться подольше. Мы сидели и долго разговаривали, слушали музыку или радио. Иногда он просил включить телевизор, сидел и представлял себе происходящее на экране. По его словам, у него в голове это выглядело гораздо лучше, чем на самом деле.

Он рассказывал, что по вечерам, когда он оставался один, он плакал. Ещё он молился и надеялся, что одним утром он так же проснётся и начнёт видеть.

– Если это ещё одно испытание, – сказал он, – то я его пройду.

Через несколько дней его родители получили посылку на имя своего сына. Они принесли её к нему в палату, и вместе её раскрыли. В коробке лежали рисунки, картины, наброски. Каждое произведение, которое мой маленький друг отправил организаторам конкурса. Все они были аккуратно сложены по порядку отправления. Сверху лежало письмо от организаторов. Мама моего друга раскрыла и прочитала его вслух.

Ничего необычного, прозвучали лишь формальности с благодарностями за столь пристальное внимание к конкурсу, с извинениями за то, что не могут принять рисунки, но с пожеланиями успехов в следующих конкурсах. Снизу письма была подпись:

«Надеемся, этот скромный подарок поможет вам в вашем деле и будет небольшим утешением».

Снизу под пачкой рисунков лежала книжка об искусстве с яркими иллюстрациями и пояснениями.

Я взял пачку аккуратно сложенных рисунков, начал их разглядывать и откладывать. Эти рисунки были разложены в порядке отправления.

Примитивизм.

Я перебираю рисунки, разглядываю их, что-то чувствую.

Реализм.

Какие-то из них мне нравятся, какие-то нравятся чуть меньше, некоторые не нравятся вовсе. Но это ничего не говорит об уровне произведений. Это лишь говорит что-то обо мне.

Импрессионизм.

Я смотрю на пейзажи, на портреты людей, на натюрморты, на наброски улиц, на чертежи выдуманных домов.

Экспрессионизм.

Я смотрю на яркие мазки красок, на изменения в цветовой палитре, на строгие линии и жирные пятна.

Ташизм.

Все рисунки отличаются. Разные темы, разные вопросы, разные манеры письма, разные направления в искусстве. Каждый рисунок всё более и более размыт, менее чёток, менее реалистичен, но от этого не менее прекрасен. Я что-то чувствую. Что-то понимаю.

Абстракционизм.