– Ты не понимаешь, – он отстранился от холста, – дело не в конкурсе. Точнее в нём тоже, но это не главное. Важнее всего две вещи. Первая, почему отдают победу не за талант, а из жалости? Разумеется, я не утверждаю, что именно я должен победить, но уж точно не рисунок, накиданный за пять минут.
Я пожал плечами.
– И вторая вещь. Если я не смогу сейчас ничего доказать, если я сдамся в начале пути, если я позволю несправедливости торжествовать, чего я тогда вообще смогу достичь в этой жалкой жизни?
Ему девять. Он не ел манную кашу с комками и боялся гулять в соседних дворах, но он уже считал свою жизнь жалкой и стремился чего-то достичь.
– Ты либо лучший в своём деле, либо делаешь всё, чтобы стать лучшим. Всё просто, – сказал он и вернулся к портрету.
– Ты действительно считаешь, что нет третьего варианта?
– В моём мире нет, не двигай головой пожалуйста.
– А если он всё-таки есть?
– Какая разница? Я в него всё равно не верю.
Я сидел, смотрел, как увлеченно и завороженно он наносил мазки. Как он с трепетом выводил линии, как старательно он вглядывался в картину, практически вплотную приближаясь к ней, словно пытался разглядеть каждый миллиметр полотна. Он не собирался заниматься чем-либо кроме рисования, он не хотел ненавидеть будущую работу, и всю свою жизнь. Именно поэтому он сидел, аккуратно делал каждый мазок по холсту, освещённому тёплым светом настольной лампы, и стремился создать нечто уникальное. То, чем будут все восхищаться. То, что принесет ему славу.
Успех.
Богатство.
То, что запишет его в историю на века.
Как и все предыдущие, этот портрет отличался. Да и в целом, каждый его новый рисунок, который он рисовал, отличался от прошлых. Краски становились ярче, границы менее различимы, а люди и животные всё меньше и меньше походили на самих себя. Когда я спрашивал у него, почему так, он говорил, что всё именно так и задумано.
– Смысл картины, – говорил он, – заключается не в копировании реальности. Главное, перенести на лист бумаги своё видение. Потому что каждый из нас… – он сделал паузу, глубоко вдохнул, – Мы все видим по-разному одни и те же предметы.
Я заходил к нему в гости, он практически не обращал внимания на моё появление, и если раньше, он хоть как-то просил меня о помощи, то теперь же он молча рисовал в углу тёмной комнаты, освещённом тёплым светом настольной лампы. Я просто сидел и листал книги, смотрел телевизор или играл в шахматы сам с собой.
Он сидел и рисовал. Рисовал. Рисовал. Его мама рассказывала, что иногда он просыпался ночью весь мокрый, тяжело дышал, вскакивал с кровати, садился за стол, включал настольную лампу и рисовал. На его руках появлялись мозоли, а глаза были красными, от лопнувших сосудов. Каждый раз, когда родители просили его отдохнуть и прогуляться, он отказывался и запирался в комнате. Мы с ним почти не разговаривали. Я больше не позировал для него, он сказал, что перестал писать портреты. Он сказал, что ему не нужно на что-то смотреть, чтобы это создать. Он говорил, что всё и так уже было в его голове.
– Я хочу показать этому миру то, как я его вижу. Я даю возможность посмотреть на всё моими глазами.
Его рисунки становились всё больше и больше похожи на работы известных современных художников. Яркие краски, пятна, линии, круги.
– Именно так я всё и вижу, – отвечал он, когда я начинал говорить, что желтое пятно не очень похоже на тигра.
Он говорил, что однажды я всё пойму.
Я смотрел на его работы. Я сидел и от безделья перебирал рисунки в толстенных пыльных папках, пока мой друг что-то водил карандашом по листу бумаги, размазывал жирную густую краску по холсту, растирал тушь. Я смотрел, сравнивал и ничего не понимал. Его картины постепенно менялись. Его взгляд на этот мир менялся, менялся и он сам. Становился ли он лучше, как человек или художник? Было ли в последних работах больше того самого пресловутого искусства, или в них было больше того, что современные люди хотели увидеть? Поддался ли он моде или решил просто играть по правилам?
