О да, я ясно представляю себе музей. Люди проходят заинтересованные и заворожённые. Они останавливаются возле одной картины, смотрят на неё. Они пытаются понять, что художник хотел им сказать, стараются его услышать, посмотреть на мир его глазами через запечатленное им мгновение на холсте. Мгновение, у которого есть прошлое и будущее. Стоп-кадр, рассказывающий целую историю. Мгновение, которое длится вечно. Они смотрят на картину и пытаются что-то почувствовать. Если они не чувствуют ничего, они проходят дальше. Люди ищут того, кто даст им это неизвестное ощущение чего-то прекрасного.
Художник, написавший картину, перестаёт быть её владельцем. Картина переходит в собственность общества, и она уже живёт вечно и делает художника великим. Все люди умирают и оставляют после себя что-то. Это что-то и делает их либо великими, либо никем.
О да, я ясно представляю себе музей современного искусства. Люди проходят взволнованные, ничего непонимающие, но важно делающие вид, что всё прекрасно понимают. Они смотрят на произведение, а затем читают табличку, висящую возле него, которая поясняет, что же такого глубокого задумал автор. Они делают вид, что чувствуют что-то, но не чувствуют ничего. В этих музеях автор ставит себя на первое место. Посмотрите, какой я гениальный, посмотрите, как я умён. Им не нужно величие после смерти, им нужна слава прямо здесь и прямо сейчас. Их произведения не становятся собственностью людей, они остаются собственностью этих художников. Человек поставил себя, а не картину на первое место.
Слава. Деньги. Богатство. Признание. Успех.
Современный художник умирает, а с ним умирают и его произведения.
Люди продолжают ходить с умным видом, чтобы посмотреть новых авторов, поговорить с ними, поделиться тем, что они знают и гораздо лучше других всё понимают. На самом деле всё не так.
Все лишь делают вид, что всё прекрасно понимают.
Он писал и писал, пока не засыпал прямо за столом, а я в это время гулял по району или сидел дома от скуки. Каждый день он рисовал что-то и отправлял, рисовал что-то и отправлял. Так длилось около месяца. Мы совсем перестали общаться, я постепенно подружился с длинным рыжим мальчиком, который мечтал стать гонщиком формулы – 1.
А затем одним утром мой маленький друг позвонил мне и сказал:
– Я… я ничего не вижу.
Он плакал в моей трубке.
– Ничего, – повторял он, – ничего. Тут так темно. Я боюсь темноты. Мне страшно, я не знаю, что мне делать. Я боюсь сказать родителям. Ты мне можешь помочь пожалуйста?
– Я не понимаю, – ответил я, – что случилось?
– Я проснулся утром, открыл глаза и ничего не произошло. Это странно объяснить, – он всхлипывал, – я ещё аккуратно ткнул пальцем в глаз, чтобы проверить, точно ли я открыл глаза. Пожалуйста помоги мне, я не знаю, что делать. Я боюсь.
– Тебе обязательно нужно рассказать всё родителям.
– Меня поругают.
– Тебе нужно к врачу, понимаешь?
– Я боюсь.
– Не бойся, даю слово тебе ничего не будет. Никого за это ещё не ругали, – попытался приободрить его я.
– Я не смогу рисовать, – заплакал он, – больше никогда не смогу.
Я замер на секунду, понятия не имея, что ответить.
– Не переживай, – выдавил я из себя, – нужно всего лишь показаться врачу, он тебе поможет, – сказал я, испугавшись за него.
– Меня будут ругать, скажут, что я сам виноват в этом, – плакал он в трубку.
Ему девять. Он не боится спорить со взрослыми на равных, знает, что его жизнь бессмысленна, но боится сказать родителям, что он ничего не видит.
Если бы можно было изобразить «ничего», то как бы изобразил это каждый великий художник? Какое направление в искусстве способно на это? Смог бы кто-то из посетителей музея, рассматривая «ничего», познать его и понять?
Какой-нибудь глупец или мудрец сказал бы, что это невозможно, ведь изображая «ничего» мы уже изображаем «что-то».
Катаракта, причиной которой стала амблиопия. Или же синдром ленивого глаза. Такой диагноз ему ставят в больнице.
У моего толстенького друга катаракта, и он понимает, что ему уже никогда не стать художником. Мы стоим перед кроватью в его палате. Его родители, мои, я. Он плачет прямо в здесь и сейчас, его родители стоят и тоже плачут. У них нет денег на операцию. Они говорят ему, что обязательно что-то придумают, и уходят в кабинет к врачу. Мои родители следуют за ними и говорят, что сделают всё, что в их силах, чтобы помочь. Мы остаёмся с ним наедине в тишине, лишь звуки жизни больницы наполняют палату.
– Я должен тебе признаться, – прошептал он, успокоившись, – только не рассказывай это никому.
Я кивнул.
– Я давно заметил что-то странное со своим зрением, но не мог терять на это время.
Он шмыгнул носом и отвернулся к окну.
