Франциско покупает великолепный греческий торс – рисунок мраморной скульптуры, выполненный в итальянском стиле серебряной иглой, – и договаривается о портрете Мэри-Энн в образе Деметры. Я смотрю на кисти мистера Хейдона и покусываю ручку хлыста в бессильной досаде. С каких это пор она миссис Джонс? Что, Алиса пытается таким образом достичь своеобразной респектабельности? Актрис уважают лишь немногим больше, чем натурщиц. На сцену идут те, кто рожден в актерской среде. Чему она могла научиться, позируя художникам? Принимать эффектные позы, получать удовольствие от нескромных взглядов? Я покидаю чердачную мастерскую с неприличной поспешностью. Но мистеру Хейдону нужно еще кое-что.
– Для меня было бы неоценимой честью, доктор Барри, если бы я мог увидеть лучшую, последнюю картину вашего дяди, знаменитую «Пандору», которая еще не выставлялась, но о которой я столько слышал.
Но меня нелегко улестить.
– Мой дядя еще жив, сэр. И я нахожу неуместным ваше упоминание о «Пандоре» как о его
Пасха. Праздник приближается, принося с собой необычайно теплую погоду, ранние цветы, свежий теплый ветер. Грязь на улицах засыхает и трескается. Бледнеют мокрые разводы на стенах домов. Я слышу неумолчный стук молотка – с удивительной энергией строятся новые дома. Лондон расползается на запад и север от парка, теснит поля Мэрилебона, прокладывает новые нарядные улицы. Клин отработанной земли, врезающийся в зеленый простор, кажется опухолью на лучшей щеке города. Я провожу ночь у постели Барри и, решив, что ближайшие часы едва ли принесут какие-либо перемены, отправляюсь в Гринвич верхом, в одиночестве, полный жуткой решимости найти Алису Джонс.
Я пересекаю реку по новому мосту – Блэкфрайерс-бридж. С воды дует прохладный ветер. Отлив. Лодчонки и ялики лежат в своих веревочных гнездах, уткнувшись килями в грязь. Переход моста напоминает средневековую битву. Я вынужден чуть ли не врукопашную схватиться с кишащей массой бродяг, попрошаек, с гружеными телегами, ползущими на пасхальную ярмарку. Мы продвигаемся медленно, связанные воедино, – словно многоножка обрела еще одну свежую пару ног. Выбравшись из Лондона, я припускаю бодрой рысью к холмам Гринвича, едва замечая вокруг себя зеленеющий мир. Ветер слабеет, я начинаю ощущать тонкий, свежий аромат вспаханной земли, росы, высыхающей на солнечной стороне живых изгородей. Слева от дороги под крышей коттеджа порхают две ласточки. Я с удовольствием смотрю, как люди работают в своих садах, вскапывая грядки, чтобы посадить картофель. А вон старик возится с рассадой. Может быть, это ростки кабачков, выращенные в теплице? Рощица на холме звенит птичьим пеньем. Я чувствую прилив радости.
Когда я прибываю в Гринвич, ярмарка уже в разгаре. Палатки стоят вдоль улиц, до самой реки, в них продается все что душе угодно: продукты с ферм, животные, глиняная посуда, пироги, специи по заоблачным ценам, прошлогодний мед и варенье, свежий хлеб, живая рыба, все еще бьющая хвостом, горы сладостей, сахарные сердечки, сушеные цветы и травы в банках, мебель, ткани, подсвечники. А вон и френолог, почти наверняка отъявленный шарлатан, описывает характер людей по форме головы. Я на минуту останавливаюсь послушать его скороговорку. Он уверяет две пары молодоженов в том, что их домашняя жизнь будет необыкновенно счастливой, а ночи полны альковных радостей. Это кажется столь маловероятным, что я не могу удержаться от недоверчивого фырканья, чем навлекаю на себя неудовольствие всех присутствующих.
