— Видимо, за эту неделю нам следовало что-то узнать… или что-то увидеть, — завершила Акнир.
— Что?
— То, что мы должны были увидеть, но проморгали, — сказала та, оглядываясь по сторонам, и взгляд ее в который раз остановился на наезднице Анне Гаппе.
Женщина, ради которой знаменитый в будущем и мало кому известный в настоящем художник Михаил Врубель и повадился в цирк, сидела за столиком в компании собственного мужа — циркового жонглера. И, глядя на нее, Даша неделю безуспешно пыталась понять, что гениальный художник разглядел в ней такого особенного?
Наездница выступала пред ними, и они не раз лицезрели ее парфорсную езду: Анна стояла в пышной пачке на панно скачущей лошади и прыгала через затянутый бумагой обруч. Ничего особенного — стандартный номер. И сама она была совсем не особенной, слишком простой — сильное крестьянское тело, черная коса вокруг головы, мягкие темные глаза итальянки и в нагрузку к ним — законный супруг, с коим циркачка была почти неразлучна. Типичная порядочная женщина! Она и ее муж-жонглер принимали Врубеля исключительно как друга семьи, да и он казался скорее увлеченным, чем влюбленным. Скорее усыновленным этой цирковой семьей, чем страдающим от очередной неразделенной страсти. Они часто видели, как эта троица беседует и оживленно смеется над какими-то шутками и цирковыми историями, видели, как Врубель просто сидит и смотрит на Анну, точно сам образ ее приносит ему утешение. Однако сегодня, впрочем, как и вчера, художника с ними не было.
— Твоя мать пришла к Врубелю, — устало ответила Чуб, — трехсотый раз тебе говорю.
— А я трехсотый раз отвечаю: тогда бы она не конспирировалась в брюнетку. Вспомни историю. Врубель влюбился в жену своего начальника Эмилию Прахову. И не знал, что Эмилия и моя мать — как две капли воды. Такой уж у нас род, все бабы как под копирку… Прекрасные были женщины, все как одна — неимоверной красоты и силы, — добавила она обязательное восхваление покойных. — Кроме меня, похожей на отца. Видно, у папы тоже сильная кровь. Он и сам из колдунов, не иначе. Понятно, почему мама скрывала его имя — она опять нарушила Великий запрет, мы не сношаемся с ведоками, нам нужны девочки, а ребенок всегда того пола, чья кровь посильней.
— Тогда он не колдун. Ты по ходу не мальчик. Или ночью меня ждет сюрприз? — пошловато пошутила Чуб.
Веда пропустила шутку мимо ушей:
— Прикинувшись Праховой, мать приворожила его и склонила Врубеля изобразить ее, чистокровную ведьму, в роли Богоматери для иконостаса Кирилловской церкви. Таким образом мама испоганила храм. А заодно испоганила всю жизнь Врубеля, навлекла на него наказание Города[6]… Ясно теперь, что она от него прячется. Он ей больше не нужен, а объяснять, почему она не Эмилия, а Эмилия ее копия — ей тоже без надобности. Она в цирке для чего-то другого. Но для чего?
Раздался жалобный звук. Третья чашка тихонько тренькнула, точно кто-то решил размешать в ней ложечкой сахар. Золотистый напиток слегка подрагивал в белом фаянсе.
— К нам кто-то пришел, — негромко сказала Акнир.
Нежданно самозваная mademoiselle Мими, сидевшая в королевской позе, выпрямив спину, высокомерно задрав подбородок, сложилась вдвое, сгорбилась, втянула голову в плечи и быстро-быстро заморгала глазами.
— Мама, там мама, — прошептала Акнирам, окончательно забывая про конспирацию, кривясь и дергая правым уголком рта, как бы желая указать его острым концом себе за спину.
Чуб посмотрела в указанном направлении и узрела новую героиню истории — в буфет зашла статная брюнетка, не цирковая и не очередная сомнительная «дамочка от буфета» — великосветская дама чистой воды в дорогом муаровом платье с массивным cul de Paris — «парижским задом», именуемым также турнюром.
(«Пфуй, модная тупость!» — мысленно прыснула Чуб. Турнюры казались ей редким уродством — будто фея спьяну ошиблась, и вместо кареты задницы всех золушек разом превратились в громоздкие тыквы!)
У дамы были темные волосы, подобранные в замысловатую прическу, и маленькая шляпка с такой густой темной вуалью, что Даша никогда бы не узнала Кылыну в подобном маскараде — но Акнир, похоже, чуяла маму на нюх.
Однако на видео в их телефоне Кылына была совсем в другом туалете — выходит, и сегодняшний день был другим — этот они еще не посещали. Да и мужчина рядом с ней был другой, судя по массивному, глуповатому виду — телохранитель, которого взяли с собой для соблюдения приличий и отпугивания случайных приставал, как зонт от дождя.
Акнир превратилась в соляной столб. Даша навострила уши и пошире открыла глаза. Но ничего любопытного не случилось. Кылына спросила у буфетчика стакан лимонада и села за столик вместе с прихваченным вместо зонта амбалом, молча ожидая чего-то или кого-то.
Врубеля? Или?..
Клоун Клепа не смог обойти вниманием новую гостью.
— Прекрасная медам, — поковылял он к Кылыне, — вижу, вы впервые посетили нашу обитель смеха и слез. Облагодетельствуйте во славу всех муз…
