Через несколько недель настал такой момент, когда он почувствовал, что больше не может этого переносить. Он всегда был свободен и независим в своих решениях. Во-первых, приближалось годовое собрание акционеров, до сих пор считавшееся простой формальностью, поскольку отец был единственным акционером и голосовал сам, теперь же голосующих будет несколько: Роберт в качестве председателя, сестер, вероятно, представляют мужья, а Лестера там не будет вообще. Без акций он не мог занимать официальную позицию секретаря и казначея компании, а без должности – хотя он-то рассчитывал по меньшей мере на вице-президента – будет не столь значительной, как прежде, персоной в кругах производителей карет. Падение было бы болезненным, но поскольку Роберт ничего не сказал насчет передачи или продажи ему акций, которые дали бы ему место в совете директоров или позволили занять в компании официальную должность, он решил подать прошение об отставке. Это привело бы к кризису. Это показало бы брату, что он не испытывает желания быть ему в чем-то обязанным или оставлять за собой – без какого-либо удовольствия – нечто, ему не принадлежащее в соответствии с его способностями и желанием тех, с кем он сотрудничает. Если он решит вернуться в компанию, бросив Дженни, то отнюдь не в должности управляющего представительством. Он продиктовал простое и прямое деловое письмо, в котором говорилось:
«Дорогой Роберт,
Понимаю, что приближается время, когда компания будет преобразована под твоим управлением. Не владея акциями, я не имею права заседать в совете директоров или занимать объединенную должность секретаря и казначея. Прошу рассматривать это письмо в качестве формального уведомления о моей отставке с обеих должностей и ожидаю твоих указаний в отношении того, как поступить с моими обязанностями в этом отношении. Я не заинтересован в том, чтобы оставаться в должности управляющего представительством, не сочетая ее с другими, и в то же время не намерен делать ничего, что расстроило бы твои планы на будущее. Из этого ты можешь заключить, что я не готов принять предложение, содержащееся в отцовском завещании – во всяком случае в настоящий момент. Я хотел бы с определенностью понимать, каковы твои соображения по данному вопросу. Пожалуйста, напиши мне и дай знать.
Роберт, сидя в своем кабинете в Цинциннати, серьезно обдумал полученное письмо. Как это похоже на брата – «взглянуть в корень» ситуации и не дать себя принудить, во всяком случае уже сейчас. Будь Лестер столь же осторожным, сколь он прям и непосредствен, что за человек из него бы вышел! Но в нем не было хитрости, отсутствовала тонкость. Он ничего – и никогда – не делал исподтишка, а Роберт в душе знал, что для большого успеха без этого не обойтись. «Иногда приходится быть безжалостным, иногда – хитрить, – говорил он себе. – Отчего не признать этого перед самим собой, если ставки велики?» Он готов был признать и поступал соответственно.
Роберт чувствовал, что Лестер, хоть он и чрезвычайно достойный человек и его брат, для его целей недостаточно гибок. Он был слишком открыт, слишком склонен к возражениям. В любом крупном деле, которое Роберт мог бы пожелать в будущем провернуть – а ему не терпелось одно такое провернуть немедленно, – акции компании будут иметь важное значение, ими придется жонглировать. Будь они у Лестера, он либо посредством должности секретаря-казначея, либо за счет своей четверти акции делался участником всех планов, которые в данный момент строил Роберт – хотя, конечно, не смог бы помешать их осуществлению. Но если он позволит ему сейчас занять должность, придется и объяснять ему, чем Роберт занят, а этого он не хотел. Лестер видел далеко и был способен на откровенную критику. На его пути брат станет препятствием. Хочет ли того Роберт? Решительно нет. Он предпочел бы, чтобы Лестер крепко держался за Дженни, по крайней мере сейчас, и чувствовал, что тот так и поступит.
