Условия же, «изложенные ниже», во многом затрагивали Лестера, хотя вслух они на общем собрании зачитаны не были, поскольку мистер О'Брайен заявил, что это было бы против желания отца. Но сразу после него Лестер узнал, что ему назначено десять тысяч долларов в год в течение трех лет, за это время ему предоставлялось выбрать один из двух вариантов. Первый: оставить Дженни, если он к тому моменту не успел на ней жениться, и привести тем самым свою жизнь в моральное соответствие с желаниями отца, в каковом случае его доля наследства немедленно переходила к нему. Второй: жениться на Дженни, если он еще этого не сделал, в каковом случае выплаты десяти тысяч в год, особо выделенных для него на три года, продолжались бы в течение всей его жизни – но только его. Дженни после его смерти ничего не причиталось. Указанные десять тысяч представляли собой годичные дивиденды с двухсот акций одной из компаний, выделенных в особый фонд до тех пор, пока он не сделает выбор. Ему самому эти акции не доставались ни при каких обстоятельствах. Если Лестер не пожелает ни оставить Дженни, ни жениться на ней, по истечении трех лет он оставался ни с чем. После его смерти акции, с которых ему выплачивалось содержание, будут распределены поровну между оставшимися в живых членами семьи. Если кто-то из наследников или получателей выплат пожелает оспорить завещание, их доля немедленно обнуляется.
Лестера поразило, сколь подробно отец расписал для него варианты. Во время чтения условий он начал подозревать, что в их составлении принял участие его брат Роберт, хотя уверен он, само собой, быть не мог. Роберт никогда не проявлял к нему прямой враждебности.
– Кто писал завещание? – потребовал он ответа у О'Брайена чуть погодя.
– Ну, все понемногу, – сказал О'Брайен чуть пристыженно. – Документ оказался не самым простым. Но, сами понимаете, мистер Кейн был не тот человек, на которого можно давить. Он проявил твердость. Когда обозначались условия, делал он это чуть ли не наперекор собственным желаниям. Но, вы же знаете, на дух его повлиять мы не могли. Это были ваши с ним дела. Мне все это не доставило ни малейшего удовольствия.
– Ну, это я понимаю, – сказал Лестер. – Не переживайте.
Мистер О'Брайен выразил глубочайшую признательность.
Во время чтения Лестер оставался по-воловьи невозмутим. Спустя какое-то время он вместе с остальными поднялся, напустив на себя безразличный вид. Роберт, Эми, Луиза и Имоджен были шокированы, но не то чтобы вполне и безусловно исполнены жалости. Лестер ведь и вправду дурно себя вел. У отца был серьезный повод так поступить.
– По-моему, старик несколько переусердствовал, – сказал сидевший рядом с ним Роберт. – Я определенно не ожидал, что дойдет до такого. Будь уверен, на мой взгляд, можно было бы обойтись более удовлетворительным образом.
– Это неважно, – мрачно улыбнулся Лестер.
Имоджен, Эми и Луиза хотели как-то его утешить, но не знали, что сказать. Лестер ведь сам виноват.
– По-моему, Лестер, папа был не совсем прав, – попробовала утешить его Луиза, но он отмахнулся едва ли не с грубостью.
– Переживу как-нибудь.
Он стоял и прикидывал, на что может рассчитывать, если пойдет против желаний отца. Двести акций, на бирже такие стоят около тысячи за штуку. Дивиденды на них составляют от пяти до шести процентов, в один год побольше, в другой поменьше. В таких условиях больше десяти тысяч в год не выходит, и это ему причитается за долгие годы работы, за все высокие ожидания.
Члены семейства начали расходиться, каждый двинулся своей дорогой, и Лестер вернулся в дом к сестре. Он хотел как можно скорее покинуть город и, сославшись на дела, чтобы ни с кем не обедать, сел на первый же поезд до Чикаго. В пути он размышлял.
Вот, значит, как сильно отец его любил. Возможно ли такое? Он, Лестер Кейн, – и десять тысяч в год всего на три года, а далее лишь при условии, что он женится на Дженни. Другой вариант сейчас его не интересовал. И что ему делать – жениться? В душе он чувствовал безнадежность, поскольку всем его перспективам был конец, если он только не оставит Дженни, чего он делать не собирался. Семья будет знать, что он так поступил под принуждением.
– Десять тысяч в год, – думал он, – и всего три года! Черт возьми! Такие деньги любой приличный клерк получает. Подумать только, что он так со мной поступил.
